К тому же только одному Сверку было под силу его вытащить. Они тогда были вместе, ползли почти рядом, когда неподалеку рванула граната. Жельбет, оказавшийся ближе к ней, принял на себя весь дождь осколков; Сверк легко отделался. Что значили его мелкие царапины и ссадины по сравнению с изуродованной ногой Жельбета и дырой в легком? Здорово досталось… Сверк подумал сперва, что остается лишь снять пилотку, проститься и оттащить покойника за ноги в ближайшую канаву. Однако ошибся. Жельбет был парнем крепким. Заплакал, оглушенный болью, но тут же и затормошился в кровавой луже, которая ширилась с каждой секундой.
Ружейные залпы трещали в прогретом воздухе, как электрические разряды. Изредка бухали немецкие гранаты. В глубине ксендзова двора с грохотом обрушился дощатый забор.
Среди бела дня суматоха боя, едва уловимая на первый взгляд, обнаруживалась лишь звуками, долетавшими из канав и дворов. Сверк дал условный знак товарищам, что оттащит раненого к подводам. Струпья на ноге временно приостановили кровотечение. Жельбет был в забытьи.
Сверк быстро взвалил его на плечи, приладился кое-как. Собравшись с силами, затрусил вперевалку к придорожным деревьям, чтобы укрыться от пуль, неумолчно посвистывающих в воздухе.
Его ожидало разочарование. У ворот ксендзова дома подвод не оказалось — вероятно, их куда-то срочно перебросили, получив новый приказ. Времени для раздумий не было. Не колеблясь, он двинул прямо по дороге, уходящей в поля. Надо было поскорее добраться до какого-либо безопасного места и хотя бы на скорую руку перевязать Жельбета.
Он основательно запыхался. Придорожные деревья мельтешили в мозгу, тени и отблеск заката попеременно били по глазам, словно кто-то разворачивал вблизи рулон ярких, полосатых обоев. Сверк бежал крупной рысью, загребая сапогами и с каждым шагом вздымая фонтаны дремотно пригревшейся пыли. Вечерело. Пыль опережала бегущего, обволакивала, делая невидимкой, скрипела на зубах и, как сажа, оседала на потном лице. Впрочем, благодаря этому облаку, маячившему над полями, он мог привлечь к себе внимание. Но Сверк не был способен сбавить темп, не хватало сил продвигаться осторожнее. Тяжелая ноша пригибала его к земле, словно ручища, давящая на шею. Он был не хиляк, считался одним из первых силачей в отряде. Никто, кроме него, не сумел бы взвалить на себя Жельбета и пробежать с ним несколько километров по ухабистому проселку. Поэтому он испытывал глубокое удовлетворение оттого, что ему удалось выхватить товарища почти из пасти смерти, и не задумывался, что будет впереди. Надо преодолеть эти четыре километра, отделяющие Барковицы от Жабинки, а за Жабинкой пойдут леса. Там спасение.
Вокруг ксендзова дома еще кипел бой. Громкие выстрелы то и дело раздавались в сонном воздухе, хотя людей не было видно. Прикрытый деревьями и беспорядочно разбросанными строениями, Сверк не оглядывался назад; ему вполне хватало того, что впереди дорога была пуста, ведь даже в случае погони он не смог бы ускорить шаг. Бежал из последних сил. Да и видел маловато. Крупный пот, который высыпал по всему лицу, обжигал, как расплавленный свинец. Соленые ручейки, сбегая по вискам, задерживались у глаз и разъедали опухшие веки, стекали дождем по подбородку. На губах засохшая слюна смешалась с пылью. Кроме того, раненый непрестанно соскальзывал со спины; его руки невозможно было удержать мокрыми от пота пальцами. То и дело приходилось останавливаться, чтобы, наклонившись вперед, подсадить его повыше. От каждого такого рывка прямо-таки разламывало поясницу. Сверк глухо стонал, пытаясь сплюнуть, но рот был безнадежно сух. Сердце отбивало бешеный ритм, словно огромный раскачавшийся колокол, который невозможно остановить, хоть повисни всем телом. Сверк мечтал об отдыхе.
Между тем раненый, очевидно, потерял сознание. Руки, до сих пор судорожно сжимавшие шею, теперь расслабились, и управляться с ношей стало еще труднее. Беспомощное тело беспрестанно сползало вниз, и Сверк чувствовал, как оно съезжает по спине, ослизлой от крови. Струйки пота, сбегавшие за ворот, не производили на него никакого впечатления, слипшийся чуб мотался надо лбом, сплетаясь в нелепые космы. Обильная испарина, покрывая грязные щеки, оставляла причудливые разводы вокруг рта, и вскоре лицо уподобилось маске, вымазанной расплывшейся краской. Холодный предвечерний ветерок свистел в груди, а кровь пульсировала так громко, что он начал терять ощущение окружавшей тишины. Что-то шумело в висках, словно на голову обрушивались два мощных водопада. Земля колыхалась в такт сердцу, а не шагам, и ноги поэтому все чаще заплетались. Сверк уже не мог выбирать более ровные участки дороги, даже не отдавал себе отчета, куда ступит его нога. Все труднее становилось дышать, поскольку воздух самочинно врывался в рот. В довершение всех бед нестерпимо горело в пересохшем горле. Одеревеневшие ноги, толком не чувствующие земли, двигались уже почти как ходули. Казалось, Сверк взбирался по крутой лестнице, с которой в любую минуту можно рухнуть навзничь.
Он двигался автоматически, словно заведенный. Оступался в колеи, спотыкался о редкие пучки травы, до боли кособоча сапоги на потертых ногах.
Тем временем деревья, растущие по обочинам дороги, исчезли, и Сверк очутился в чистом поле, ничем не заслоненный, скрываемый лишь туманом усталости (так ему, по крайней мере, чудилось), застилавшим глаза. До Жабинки оставалось еще добрых полкилометра. Дорога здесь слегка поворачивала, и поэтому бежать следовало прямо, навстречу огню заходящего солнца. Перед глазами теперь пылал багрянец, точно их залило кровью, поля зарозовели. Сверк радовался этому. На фоне пылающего диска трудно издали различить бегущего человека. Он понимал, что еще рановато делать даже минутную остановку, чтобы оглядеться по сторонам и поправить ношу на спине. Пока что слишком близко была деревня, откуда доносились одиночные, подхлестывающие его выстрелы. Попробовал заговорить с Жельбетом. Тот долго не отзывался, наконец простонал сиплым от лихорадки голосом:
— О господи…
— Потерпишь еще немножко? — спросил Сверк.
— Постараюсь, — прохрипел раненый. — Но дьявольски больно.
— Ничего. Держись, старина. Я сам бегу из последних сил…
Он несколько раз заверил раненого, что они спасутся, но тот больше не подавал голоса. Походило на то, что снова впал в беспамятство…
Подгоняемый его состоянием, Сверк делал все, что мог, чтобы продвигаться быстрее. Кровь собственная и чужая зачернила ему всю гимнастерку на спине, запеклась студенистыми сосульками и, сбегая по ним торопливыми каплями, щедро кропила землю. Пятнистый след тотчас же припорашивала пыль. Царила полнейшая тишина. Выстрелы в деревне умолкли, дыхание бегущего делалось все прерывистей и тише, только ослизло хлюпало слепленное кровью тряпье.
Солнце, которому давно полагалось исчезнуть, если мерить время величиной затраченных усилий, застряло словно бы на самой грани горизонта и, угнездившись в мягком углублении на вершине одного из холмов, лежало неподвижно, словно кто-то нуждался в его багряном отблеске. Противоположный край неба, возможно отмеченный какими-то предвестниками сумерек, мало интересовал Сверка. Мир для него сузился. Реально было только то, что ждало впереди. Позади оставались страх и дурные предчувствия, позади таились угроза погони и враг…
Барковицы лежали километрах в четырех от Жабинки. В холмистой Меховщине такого расстояния было достаточно, чтобы обе деревни не видели друг друга. Тут поля были еще сравнительно ровные. Только приблизительно на полпути между этими деревнями пробегала поперечная более или менее заметная гряда, за ней поля шли под уклон. Сверк проезжал здесь когда-то. Он помнил Жабинку, расположенную в долине. Сразу же за ее околицей подымался лес. Этот лес был целью его трудов. Правда, имелся еще один лесок, даже несколько ближе, но в стороне, следовательно, выбора у Сверка не было.
Несмотря на поздний час, дрожал прогретый за день воздух. Желтая, ноздреватая глина пестрела черным кружевом трещин, земля заскорузла после неведомо когда выпавшего дождя, что не помешало пшенице вымахать на тридцать с лишком сантиметров и залосниться сочной зеленью. Только на дороге глина была растерта в сухой, летучий прах, покрывавший колеи и человеческие следы, скрадывая их контуры. Деревья давно кончились; они едва маячили позади, как далекая темная изгородь. Ничего уже здесь не росло, кроме травы, обрамляющей обочины. Была это трава золотушная, бесцветная, словно едва выбравшаяся из-под весенних снегов. Сквозь пыльный покров она проглядывала, будто позеленевший от времени металл. Полнейшая нагота этих полей, лишенных растительности вплоть до горизонта, производила угнетающее впечатление. Не смягчали его краски, которыми солнце расцветило складки межи.
Сверк бежал, не сбавляя шага. Слегка посвежевший воздух приносил некоторое облегчение. Несмотря на лихорадку, мысль начинала работать четче. Он приближался к гребню, который давно приметил. Это был уже знакомый ему высокий увал с пологим обратным скатом. Межа могла в какой-то мере прикрыть его со стороны Барковиц, тем более что вся заросла колючей ежевикой. Именно об этом он и помышлял: тут надо передохнуть. Только теперь, предвидя возможность отдыха, Сверк понял, что дальше не пробежал бы и метра. Шагая, как пьяный, он свернул с дороги, топча зеленую пшеницу и мягкую глину поля. Спотыкался, задевая ногами кусты, но было безразлично, — ведь наконец он карабкался на гребень, уходил под его прикрытие. Не обращая внимания на шипы, с треском цеплявшиеся за гимнастерку, он присел, опустил Жельбета на землю и зарылся лицом в хрустящие стебли…
Пролежал он так довольно долго. Минуло, пожалуй, добрых полчаса. Стояла такая мертвая тишина, словно он очутился в каком-то ином мире, где все спокойно и нечего опасаться за будущее. Прямо над ним мерцали три белых звезды, точно карбидные лампы. Надвигалась ночь, сырая, сапфировая, бодрящая. В стороне Барковиц мельтешили искры, Жабинку он не видел.
Вдруг Сверк почувствовал, что пропотел до нитки, — зубы стучали от озноба. Откинул со лба слипшиеся волосы, отер грязь с лица и вздрогнул.