волосы рассыпаются в разные стороны. Лицо полоумной старухи. И никаких, никаких примет той прежней, настоящей Зоси, живущей теперь в обличье старухи Дыбутовой.
Она перевесила на место полотенце Аги. У нее есть свой крючок для полотенца, но она вечно вешает его к матери. Рассеянная страшно. Боже мой, боже, и зачем только Томек разошелся с Люсей! Разве он не видит, что Казя похожа на Люсю! Только что немного моложе, не такая толстуха и волосы у нее красивее. Томек называет Казю львицей, какая там львица! Впрочем, в лице у нее есть что-то кошачье, это верно. Неплохо было бы подтереть пол, но нет сил. Да, не забыть бы купить зубную пасту для Томека.
Зося осторожно проходит мимо дверей, ведущих в комнату Люси. Открывает в кухне окно. Ясень на дворе еще по-зимнему голый, а на кустах сирени молодые листочки. Славный у них дворик — особенно если глядеть на него сверху. Кончиками пальцев Зося осторожно притрагивается к листикам стоящей на подоконнике герани. Какое счастье, что цветы уцелели, не погибли за зиму в подвале. Не помнят зла. Она забыла их поливать, а они не обиделись. В сухих стеблях еще теплится жизнь. Послезавтра нужно пойти на кладбище. Томек собирался было туда на прошлой неделе, но вместо того, чтобы навестить могилу отца, отправился на матч. И так с ним всегда. Ни в чем нельзя на него положиться. Ни на кого нельзя положиться.
На газовой плите Зося греет воду. Так и есть! Вечером Казя не вымыла за собой тарелки. Ну а Люся? Люся сунула тарелку с грязной посудой под стол, чтобы ее не было видно. Совсем как ребенок. Чего не видно, того и нет. Любую работу всегда готова отложить. Впрочем, они знают, что бабушка утром вымоет. Зося потихоньку прибирает кухню. Ее движения строго рассчитаны. Все, что нужно, у нее под рукой.
Где-то внизу позвякивают бутылки. Женщина повезла в детской колясочке молочные бутылки. Неужто не могли придумать для тех, кто развозит молоко, что-нибудь потолковее, чем эти коляски? Уж больно убого и неряшливо они выглядят.
Зося вылила горячую воду в таз и снова поставила на конфорку чайник. Хоть бы одна из них догадалась стереть с ножей горчицу. Сколько раз их просила — не слушают. Утром не отчистишь ножи.
Громыхая пустыми бутылками, женщина выехала со двора. Каким-то чудом не подняла на ноги весь дом. Впрочем, самой Зосе весь этот утренний гомон даже нравится. Она чувствует тогда, что жизнь идет своим чередом. Трудно поверить, что люди могли столько вынести. В этом есть даже что-то противоестественное. Панчак подметает двор, собирает стекла. Где ему справиться с мальчишками. Опять выбили стекло. И расходы и канитель, но им-то что. Варвары какие-то. Да и чего можно ждать, если матери никогда нет дома. Зося яростно оттирает порошком ножи. «А я всю жизнь дома, а что толку?» — бормочет она. Панчак собрал стекла и отнес их на помойку. Такое свинство — устроить во дворе помойку. Вечно стоит вонь. Трижды обращались с жалобой, и все впустую. И Томек грозился принять меры. Да куда там!
«Что же это я, пора будить Агу. Не успеет повторить уроков», — Зося с тарелкой и тряпкой в руках бежит в столовую, но даже и теперь, в спешке, старается двигаться тихо, чтобы не разбудить остальных. Впопыхах она задевает рукавом халата за дверную ручку — бац! Тарелка выскальзывает из рук и разбивается на куски.
Казя так и подскакивает в постели.
— Это черт знает что! Твоя мать опять что-то разбила.
— Мм… — мычит Томек и прижимается к жене. Ему хочется спать, но свет, пробивающийся сквозь желтую оконную штору, режет глаза. Он прячет лицо за женину спину, обнимает ее одной рукой и удивляется, отчего она такая худая.
«Так ведь это не Люся, а Казя», — улыбается он сквозь сон.
Казя тоже пытается заснуть, но не может, ей мешает злость. Она пытается отодвинуться от Томека, но он слишком сильно придавил ее своей рукой, и бедро его лежит на ее бедре.
«Ну и тяжелый же он», — сердится Казя и бесцеремонно сталкивает его, отодвигаясь поближе к краю, на прохладную простыню.
«Брак — это глупость, дурацкий пережиток, — мысленно повторяет она свои собственные слова, сказанные вчера доктору Рогальской, женщине с большим жизненным опытом. — Через сто лет никаких браков вообще не будет, ни одна женщина на это не согласится. И кому все это нужно… Какую же я сделала глупость! Теперь, после всех этих драм с Люсей, я и думать не могу о том, чтобы бросить Томека. Эта Люся просто идиотка. Целый год охотится за каким-то типом, лишь бы доказать самой себе, что она еще на что-то годится. Лешека она держит мертвой хваткой. Впрочем, пусть делает что хочет. Лишь бы поскорей освободила квартиру».
Казя отодвигается на самый край тахты, протягивает руку за лежащими на столике порошками.
— Голова? — сонным голосом спрашивает Томек, поворачиваясь на другой бок.
— Угу!.. — давясь, отвечает Казя, и вода из стакана льется на подушку. Это все-таки ужасно, когда у тебя нет собственной комнаты. Ведь она должна быть сегодня в хорошей форме. Ей предстоят две операции. И подумать только, год назад она была свободным человеком. Как они мило тогда с Томеком болтали! Он так забавно рассказывал ей про Люсю. Как им было хорошо.
Март в Закопане. Это весеннее солнце лишило ее тогда рассудка. Собственно говоря, Томека ей упрекнуть не в чем. Вот только эта адская скука, эта постоянная фальшь.
В передней слышится топот Аги. Казя вскакивает, набрасывает на плечи китайский халат. Томек тоже окончательно просыпается.
— Ага! — кричат они в один голос.
В дверях появляется недовольное бледное лицо тринадцатилетней девочки-подростка.
— Доброе утро! — Люсиным голосом говорит Ага. Томек натягивает одеяло до самого подбородка.
— Поди сбегай за сигаретами.
Ага недоверчиво смотрит на отца — так смотрит мать на лгунишку сына.
— Мне надо выучить историю. Учительница сказала, что сегодня вызовет.
— Успеешь, — говорит Казя, взглянув на часы. — Не ленись, отец просит.
— А я не ленюсь. Только потом опять все на меня свалите.
Взглянув на них исподлобья, Ага уходит.
— Ага, — шепчет бабушка, — смотри, чтобы тебе опять не подсунули черствые булки. И еще купи сто грамм масла.
Казя вдруг спохватывается, выбегает в переднюю.
— Ага, детка, вот деньги, купи в киоске журнал, какой — ты знаешь.
— Что еще? — с горечью спрашивает Ага.
— Ничего, только побыстрей.
— Давай жми! — тотчас подхватывает Томек. — Казя, ты хочешь что-нибудь сшить?
— Ну да, помнишь синий шерстяной отрез, бабушкин подарок к именинам?
— Видела Люсино новое платье? Блеск!
— Оставь Люсю с ее платьем в покое.
— Казя! Да ты с ума сошла. Ты ревнуешь меня к Люсе! Дурочка!
— Если бы я раньше знала, что мне придется жить с Люсей под одной крышей и что ты, ты пойдешь на это!
Томек даже сел от удивления.
— Ты же знаешь, Люся дала слово, что сразу же после отпуска переедет с Агой к тетке. Кто мог знать, что тетка умрет и все лопнет. Неделю назад они собирались переехать на Саскую Кемпу. Все было на мази…
— На мази, не на мази, а с меня хватит. — Казя с ожесточением рванула гребень, застрявший в золотистых кудрях. — Люся да Люся. Каждый божий день. Слышать не могу, неужели не ясно?
Томек с огорчением взглянул на Казю. Для него любой конфликт был всего лишь недоразумением. Он полностью овладел высоким искусством не замечать оборотной стороны медали.
— Казя, мы, слава богу, интеллигентные люди. Уж этого не отнимешь. Конечно, я тебя понимаю, — поспешно добавил он, увидев в зеркале ее искривившийся в презрительной гримасе рот.
Она стремительно обернулась, зло прищурив глаза.
— Черт возьми! Ты великолепно смотришься! Настоящая львица! Великолепно… — умоляющим голосом проговорил он. В кои-то веки выдалось у него свободное утро, а тут Казя готова своими капризами все испортить.
— Знаешь, Томек, ты, ты чудовище!
— Казя!
— Ты никого и ничего не принимаешь всерьез. Это же страшно. Ты амо… аморальный… — она запнулась и разразилась смехом.
Когда так на тебя смотрят, сердиться невозможно. Она забралась на тахту и, обняв Томека за шею, поцеловала его в губы. И теперь ей самой было непонятно, что привело ее в такую ярость.
Томек с обиженным видом принимал поцелуи и извинения.
— Аморален ли я, это еще вопрос, а вот что я хочу есть, это точно установленный факт. Женщин полон дом, а бедный мужчина умирает от голода.
— А вот и бабушка! Доброе утро!
Казя мгновенно спрыгнула с тахты и снова встала перед зеркалом, поправляя растрепавшиеся локоны.
— Добрый день, дети, — говорит Зося, прижимая к груди скатерть.
Она не может отвести глаз от сына, словно бы не видела его давным-давно. Как же он похож на Адама! Те же глаза, тот же прямой тонкий нос, та же манера улыбаться. У нее сжимается сердце. Сын, родной сын, их плоть и кровь, любимый, единственный. Образованный, воспитанный, веселый, работящий и при этом какой-то ненастоящий, одно слово — пустоцвет. Столько женщин у него было, и всему этому грош цена.
— И где это Ага застряла? — беспокоится Томек, впрочем, недовольный скорее тем, что так долго нет завтрака.
— Ах, бабушка, зачем вы? Я сама накрою, — ненатуральным голосом говорит Казя.
Зося накрывает скатертью стоящий у окна стол.
Купленная Казей мебель, может быть, и ничего, пожалуй, даже красивая, но кресло не назовешь креслом, а стол непохож на стол, так, ни то ни се. Казя бежит на кухню за чашками. И, как всегда, вздыхает с облегчением: оставшаяся от ужина посуда помыта. Но с чего вдруг эта старая чудачка вымыла Люсину посуду?
— Мама, — строго произносит она. — Зачем вы моете Люсину посуду?
— А я не люблю, когда на кухне грязная посуда. Да ведь заодно, какая разница.
— Мама, но ведь нужно же различать! Дело вовсе не в посуде, а в том, что Люся теперь здесь чужой человек. Во всяком случае, должна быть чужой — в этом доме.
Зося смотрит на кошачью мордочку Кази. Ее зеленые глаза так и блестят. Ох и злая же она. Может быть, потому и операции ей удаются, что до больных ей нет дела. Ей и родную мать разрезать — пара пустяков. Для нее человек — это только мышцы, клетки. В бога она не верит, да и вообще ни во что не верит, вся эта их болтовня ничего не стоит. Только что руки у нее ловкие. Да и кто она? Иначе как прелюбодейкой ее не назовешь. Но, оказывается, и Люся ничуть не лучше. В костел ходит, и Лешек ее тоже вроде бы в бога верует, но ни к себе нет уважения, ни к людям.