Раздражение вызвала в директоре мать девочки.
Лагода-мать выехала тут же, едва получив телеграмму; когда ей растолковали, чем вызвана телеграмма, усталые глаза ее наполнились слезами; стало ясно — на мать рассчитывать нечего. Переводя взгляд с одного лица на другое, она жалобно повторяла:
— Что теперь будет? Что будет? — В голосе ее звучали тоска, испуг и никакого намека на ответственность.
Директор рассердился, оборвал ее:
— Ничего не будет. Вы, надеюсь, понимаете, девочке придется покинуть школу. Домой ее возьмете.
Лагода театральным жестом воздела руки кверху.
— Господи Иисусе! Отец прибьет ее, нипочем не простит, уж такой он у нас.
Директор спохватился; все ведь стряслось на территории школы-интерната и, уж во всяком случае, во время учебного года. Мать могла бы иметь к ним претензии; похоже, однако, что это не приходит ей в голову. Впрочем, девочка исчезла, и такого рода чисто теоретический разговор о ней вообще бесплоден. Ясно одно: ни дома, ни у родных Антоськи нет. Сомнительно также, чтобы она направилась на Буг — ее увезли оттуда еще малым ребенком. А раз так, может, поверить записке к подруге?
— Но почему в Вальбжих? Зачем? Чего ей там надо? — снова запричитала Лагода, цепко вглядываясь в лица учителей.
Всех уже тяготила плаксивая беспомощность матери и возмущало то, что она тут же успокоилась, когда директор со вздохом сказал — школа постарается сделать все возможное.
— Вот вам картина, — резюмировал математик Копацкий, — трудная молодежь, перегруженные, уставшие учителя и — родители, которым их роль не по плечу. Чего ж удивляться подобным случаям?
Лагода послушно приняла совет ехать домой и там ждать вестей. Много горьких слов посыпалось в ее адрес, когда она вышла, а директор оглядел собравшихся и остановил свой взгляд на маленьком, сухом лице Плотникувны.
— Так вы поедете? Очень вас прошу.
Просьба директора возымела действие, приказу недоступное: она растрогала Плотникувну.
Устало опершись о высокую буфетную стойку, она спокойно ждет, без всякой желчи думая о коллегах, которые сейчас возвращаются к своим обычным занятиям, никак не обремененные последствиями выходки младшей Лагоды. В зале разит кислятиной, тошнота подкатывает к горлу. Буфетчица отпускает посетителям водку, пиво, только на Алису никакого внимания. У, нее навертываются слезы. Дым обычно ест ей глаза на каждом совещании, но тот дым — чепуха в сравнении с сизой мглой, за которой тут света не видно.
— Прошу вас, мне только чай с лимоном, больше ничего; будьте любезны, если можно, побыстрей.
За столиком гогочут. Грудастая буфетчица жадно вслушивается в мужскую болтовню, ее примеру следует плакатно-яркая девица, привалившаяся к буфету близ мужчин.
— Ну так как же быть, Веронка? — с пьяным упорством мямлит рябой детина. На раскрытой волосатой груди — татуировка: слащавое личико кинозвезды а-ля рисованные кадры Бетти Буп. Что может быть там ниже, — синяя фреска, подрагивающая в такт вульгарному хохоту? Плотникувна содрогается и отгоняет от себя догадки. Она бы уж давно ушла к себе в номер, да очень пить хочется. Непростительно, думает она, надо было заглянуть в молочный бар по пути из комиссариата.
— Это с чем же, пан Алёсь? — Веронка расплющивает бюст о металлический край стойки. Удивительно, в голосе этой девушки никакого намека на смущение. Столько дерзости, насмешки.
— У Алёся грипп, — скалится в щербатой улыбке товарищ рябого детины. — Ему бы от гриппа чего-нибудь.
— Прошу вас, мне только чай с лимоном, — Плотникувна преодолевает робость, чувствуя, как потеют ее дрожащие пальцы; она в отчаянии — галдеж с другой стороны зала, кажется, заглушил ее слова.
— Чай у официанта, за столиком, — нехотя бросает Веронка; вся во власти призывного взгляда Алёся, она дерзко принимает этот вызов. На полных щеках обозначились маленькие ямочки: мы еще поглядим, кто первый опустит глаза.
— Алёсь, ставь четвертинку, — подбивает щербатый.
— Что, уломал?
— Е… Еще триста, Веронка, — запинаясь, произносит третий член компании. — И ты, Веронка, с нами. Ну, ну, не ломайся, наше здоровье, хоп! А ты знаешь лучшее средство от гриппа?
— Вот вам по последней. Больше не дам. Так что там от гриппа?
— Хе-хе-хе, компресс прикладывать, молодое тело. Ты слышал, Алёсь, о таком лечении?
Мужчины и яркая бабенка хохочут до упаду, а Веронка прикидывается оскорбленной, хотя уголки губ ее тоже подрагивают.
— А что можно выпить здесь, в буфете? — Плотникувна старается перекричать шум. Она торопливо оглядывает зал — свободных столиков нет. Подсесть к кому-нибудь ей всегда было неловко, а уж тут тем более. «На худой конец подсяду вон к тому старику с сигарой», — думает она, а вслух решает:
— Хорошо, пусть будет лимонад. Тут выпью. — В затуманенных глазах пышной буфетчицы она замечает насмешку и оглядывается, чтобы тут же убедиться: презрительный взгляд может быть адресован только ей.
— Здо́рово, хе-хе-хе! Молодое тело прикладывать. Это должно быть аппетитно, а, старина?
— Врачам почаще такое прописывать надо.
— Чего морщишься, Алёсь, мне один как раз советовал от простуды: вам, говорит, надо аспирину, перину и дивчину…
Плотникувна краснеет и, поперхнувшись, громко кашляет. Ну и газ в этом лимонаде. А шуточки вроде бы в нее нацелены. Все как-то странно смотрят, даже слащавая Бетти Буп с волосатой груди. «Главное, не поддаваться. В такие мгновения требуется героизм». Плотникувна взбадривает себя, представляя возвышенной ситуацию, внешне вроде бы тривиальную. Подобные героические моменты бывают в жизни каждого человека, но обычно он их не замечает.
Быстро допить и выйти. Они опять говорят что-то, смакуя непристойности. Плотникувне неведомы эти слова, но она знает: речь идет о т о м самом, и потому заранее краснеет. Наверняка какая-нибудь скабрезность, известная любому ученику из ее класса. Ужасный словарь у нынешней молодежи. Ну, теперь можно бежать.
— Пожалуйста, прошу вас, получите… — Она умоляюще взглядывает на Веронку, но та вовсе не торопится покидать веселое общество. «Боже мой, она же совсем еще молоденькая, года на два, на три старше лицеисток».
— Скажите, пожалуйста, сюда не заходила вчера или позавчера молодая девушка? Минуточку, выслушайте меня; это очень важно. Такая робкая девушка, моего роста, волосы совсем светлые, льняные, глаза серые, причесана вот так! Что на ней было надето — точно не знаю, вероятно, синяя блузка. Припомните, прошу вас. Сколько с меня за лимонад?
С облегчением она закрыла за собой дверь. Еще одно испытание позади. Может, та девица сказала ей правду, а не просто так, чтоб избавиться. Может, Антося, слава богу, не заходила сюда. Хотя жила совсем рядом, в гостинице.
Помещение администрации и лестница отеля блистают масляно-плюшевой чистотой; имитация мрамора — каемочки и полосочки. В нише на лестничной площадке бронзовая пара, сплетенная в любовном объятии, поддерживает лампу с колпаком из розового стекла. Кажется, это Эрот и Психея. Снова сплетаются взгляды и руки, но здесь они из бронзы, здесь тишина, спокойствие, сухая пыль кружит, а голоса из корчмы, очищенные толщей стен, звучат безобидно, нет в них той чувственности.
Небритый администратор дремлет у столика, за ним доска с номерками и ключи. Разбуженный, он нехотя отвечает на вопросы, человек не столь решительный, пожалуй, отступился бы.
— Я ведь говорил уж: была, ночевала. Вот тут в книжке отмечено: Антонина Лагода, позавчера и днем раньше. Две ночи тут была.
— Простите, я думала, может, вы еще кое-что припомнили. На след наводящее… Надо найти ее. Тут любая мелочь важна.
— Какой еще след? — бурчит заросший щетиной администратор. — Ни с кем она тут не говорила, кто ее знает, может, с перепугу. Получила койку и пошла спать.
— А потом?
— Не знаю, что потом. Днем здесь другой дежурит. Знаю только, что больше двух ночей мы не могли ее держать. Паспорта у нее не было. Прописалась по удостоверению. А по удостоверению дольше нельзя.
Плотникувна задумчиво постукивает ключом о настольное стекло.
— И что она может делать? — Не надеясь на ответ сонного администратора, она медленно поднимается по лестнице. Минует Эрота и Психею, розовым светом освещающих дорогу, и на третьем этаже вдруг видит перед собою точное повторение их позы. У дверей номера молодой человек, склонившись к женщине, шепчет ей что-то на ухо. Слышен ее гортанный смех. Обняв свою сообщницу, мужчина притягивает ее к себе. При виде учительницы замутненные глаза его враждебно сверкнули, а она испуганно, на носках прошмыгнула мимо с таким чувством, что ее присутствие, а может, и само ее существование есть вина и уж по меньшей мере бестактность. Услышав шаги, женщина пытается убрать мужскую руку со своего бедра. Но нерешительно и потому безуспешно. Обычный маневр, одна видимость — из этого сотканы будни. То, настоящее, вспыхнет меж ними, когда Плотникувна захлопнет дверь своего номера. Горячий пот прошиб учительницу. Наконец-то она наедине с собой, будь благословенна расточительность, повелевшая ей взять двухместный номер за счет школы. Она одна.
За окном большой промышленный город, его надо разгадать, одолеть. Вдали пульсирует мясистым светом неоновая реклама, бросая кровавый отблеск на влажную крышу, белесый дым стелется над домами; ближе — темные фасады с клетками освещенных окон и старческий скрежет трамвая в тесном каньоне улицы. В свете фонарей ветер шевелит безлистые ветви. Лишь теперь спадает с нее нервное напряжение целого дня; грубости и оскорбления, людское равнодушие к судьбе Антоськи — все отступает на задний план. Сейчас бы в постель, но многолетняя привычка берет верх — без вечернего туалета нельзя. Жалобно вздохнув и опустив занавеску, она направляется к кранам. Вода холодная.
Ночью Алисе Плотникувне снились тела, масса льнущих друг к другу тел. Дурманящая музыка окутывала ее, будто кто-то в знойный день играл на флейте. Сон все смягчает: резкий хохот преобразил он в смех, легкий, как полет стрекозы, грубый жест — в нежное прикосновение, а дикий, горящий алчностью взгляд — в ласкающий и теплый. Эрот и Психея бросили лампу, целуются как безумные у самых дверей учительницы. На лестнице во мраке разносится визгливый смех чувственной Веронки, чуть погодя мерцающий неон освещает бесстыдный вибрирующий танец крошки Бетти Буп. Плотникувна хочет крикнуть: «Прочь, прочь!» — но боится, да и сил нет. Еще минута, и она сорвется с постели, подбежит к сладострастной Бетти и вместе с ней закружит, завертится в шальной нескончаемой пляске. Жажда бессмыслицы увлекает ее, блаженной упоительной бессмыслицы.