Утро обнажило запыленные фасады заводов и домов. Кислый запах испарений, которым все здесь насыщено, проник даже в молочный бар, приправил вкус молока. Позавтракав, она пошла по главной улице в отделение милиции, с любопытством оглядывая прохожих. В глаза бросались комбинезоны, короткие куртки, серые и черные как сажа, вымазанные в угольной пыли. Мужчины и женщины шли бодрым шагом, смеялись добродушно, шутили весело, вечерняя одурь словно бы слетела с них. Все казались симпатичными. Не встречал ли кто из них Антоську на своем пути? Ведь девчонка кружит по тем же улицам, напуганная, всем чужая, напряженная — загнанный зверек, да и только.
В отделении милиции радио играло мелодии, очарование которых по-настоящему доходит лишь на природе, среди трав, тростника, деревьев. Здесь же звуки отражались от пыльных оконных стекол и большой карты города, истыканной сотней толстых булавок с цветными головками.
— Ничего нового не слышно? — спросила она с порога.
— Пока нет, но отчаиваться рано. Ведь мы лишь со вчерашнего дня ищем.
— Ох, боюсь… — она оперлась о балюстраду из деревянных столбиков.
— Вы бы лучше посидели в гостинице, отдохнули, почитали бы, — приветливо посоветовал старший сержант, с симпатией глядя на учительницу.
Застрявшая пылинка щекочет в носу; чихнуть Алиса стесняется, как бы не оскорбить этим любезного сержанта. Нос в такие минуты необычайно требователен.
— Или поезжайте на прогулку, — добродушно продолжает милиционер. — Трамваем до Щавна. У нас в Щавне парк красивый. Тисовая рощица. Где теперь тис встретишь? Нигде. По дороге осмотрите гору Хелмец, а тут ждать без толку. Девочка не иголка, если есть — отыщется.
— Как это есть? — перепугалась Плотникувна. — Вы думаете, что?..
— Ничего я не думаю. Впрочем… Не хотел говорить, да ладно, скажу. Мы напали на след. Наш сотрудник видел одну, вроде бы та самая.
— Где видел? Когда?
— В клубе вокзала. Возле нее один тип крутился. Известное дело, альфонс. На примете у нас.
— А сейчас? Где она сейчас может быть?
— Это было вчера пополудни, а потом потеряли след. Ищут. Простите…
Он поднял телефонную трубку и углубился в длинный разговор: кто-то убеждал милицию разобраться в делах какого-то склада; Плотникувне слышно было громкое стрекотанье в трубке.
Большего она не добилась. Послушав совета, решила поехать в Щавно, чтоб убить время, но у вокзала не выдержала, сошла с трамвая и, горя жаждой деятельности, направилась к клубу.
Несмотря на дневное время, в зальце громко жужжали лампы дневного света, придавая лицам мертвенный, синеватый оттенок. Газеты она не взяла, а стала пристально рассматривать лица: бледное, обрюзглое — инвалида-железнодорожника, который выдавал книжки и шахматы, сонные лица пассажиров, живые мордашки школьников, явно боровшихся с искушением набедокурить.
Она сидела там долго; то и дело кто-нибудь вставал и сомнамбулически покидал клуб, словно бы внезапно открыв для себя некий вожделенный смысл. Снаружи, на путях громыхали маневровые составы. Клуб, обитель синеватой тишины и застоя в окружающем мире движения и перемен, показался Плотникувне сонной пещерой, где все дышит метафизикой. Может быть, преддверие ада, а может, рая: издевательское шипенье ламп, погруженные в ожидание люди, которые вдруг вскакивают, повинуясь им одним ведомому приказу. Она даже ущипнула себя, дабы убедиться, что это не продолжение ночных ее видений.
— Разве упомнишь, сюда столько девиц и парней ходит, — уклонялся от разговора цербер-инвалид. — Может, и была такая. Лагода, говорите? Да, что-то вроде этого, но головой поручиться не могу. А вы откуда будете, не из исправительной ли колонии? — резко перешел он в контратаку. — Вчера уж были тут, спугнули кавалеров. Мне-то что, лишь бы тихо сидели, не курили, журналов не рвали, я каждого обязан впустить, клуб как-никак!
Перед уходом она еще раз окинула взглядом зал. Стайка школьниц осадила столик: тихонько чирикая, девушки весело стреляли глазками в сторону парней. Знакомый, близкий ее душе шумок принес облегчение. «Эти верны себе, — с теплотой подумала она. — Беспечные, кокетливые, они, верно, и в преддверии ада флиртовали бы, даже настоящий Цербер вызвал бы у них смех. Ничего я больше не добьюсь, поеду-ка в Щавно». С мрачного вокзала она вышла легкой походкой отдыхающего человека. Резкая смена настроений, столь ей свойственная, обычно раздражает, а ведь в этом, пожалуй, счастье, — наслаждалась она, ощущая необъяснимый прилив доброй надежды. Вопреки утреннему намерению в школу она решила не телеграфировать. «Я сделала все, что могла. Теперь надо ждать, пусть и они там обождут».
Антоська отыскалась, вернее Антоську нашли в среду к вечеру. В номер Плотникувны девушку привел милиционер с черным ремешком под подбородком. Потребовал расписаться в служебной тетради, словно посылку вручал.
— Антоська, Антоська, девочка моя, — расплакалась Плотникувна, обнимая девушку, — как ты могла, ну скажи, как могла?
Держа Антоську в объятиях, она чувствовала в ее теле и ожесточение, и решимость молчать, и безмерную гордыню, но при этом не сомневалась, что скрытое облегчение тоже трепещет в ней, и потому жаждала поскорей остаться с девочкой наедине. А милиционер тем временем расхвастался вовсю:
— Они у нас все на виду, пижоны эти. В понедельник сотрудник наш заприметил, что в клубе на вокзале новое лицо появилось, эта вот, значит, молодая гражданочка, а тот жеребец лягушастый, извините, значит, Красавец Вальдек… — спешно поправился он, увидев, как вздрогнула учительница, — уж тут как тут и разговор с ней заводит.
— Скажи, Антоська, скажи, зачем?.. — шептала Плотникувна, не выпуская девочку из объятий, радуясь ее теплу, хотя, возможно, то была и лихорадка.
— А потом уж донесли, что Красавец Вальдек снова в клубе, а девицы след простыл. Упорхнула.
Плотникувна почувствовала, как хрупкое тело Антоськи напряглось, словно протестуя. Обе молчали, ожидая, пока останутся наедине.
— Уж мы их всех, сутенеров этих, за ушко да на солнышко. Надо только порыскать как следует. Еще один девчонку ночевать сманивал. Что он тебе посулил, трепач этакий?
— Очень вам благодарна. Я и не предполагала, что милиция так четко… Видите, как она устала, — заговорила Алиса скороговоркой, удивляясь и темпу и тону собственной речи. Благодетель оказался настырным, как дать ему понять, чтобы он ушел, и при этом не обидеть? Они ведь и вправду превосходно провели операцию. — Я утром специально приду в отделение поблагодарить, — она смотрит на дверь, стараясь внушить милиционеру намерение уйти. Алиса Плотникувна верит в телепатию, а гипнотическое воздействие неоднократно практиковала с кафедры, трезво его оценивая; результаты бывали разные, нередко весьма жалкие. На этот раз, однако, страж порядка, кажется, поддался чужой воле. Он встал наконец, лихо щелкнул каблуками. С Антоськой попрощался с многозначительной улыбкой, видно, и ему она приглянулась: статная, созревшая, и эти ее глаза, к которым Алиса часто присматривалась с кафедры. Глаза Антоськи — серые, большие, влажные, вечно удивленные — ее несчастье.
— Еле на ногах держишься, — начала Плотникувна, когда они остались одни. Непринужденный, деловитый тон, пожалуй, более всего подходит в этой сложной ситуации. Никаких серьезных замечаний. Никаких менторских ноток. А сердечности, к счастью, занимать не приходится.
— Ужинать не пойдем. У меня печенье есть, яблоки. Хочешь? Я принесу тебе снизу лимонада, а ты умойся и спать, быстро спать! — Антоська как манекен, позволяет делать с собой все, что угодно, даже взгляд не отводит, тупо уставилась в одну точку и молчит.
— На что ты надеялась, девочка? — спрашивает Плотникувна, когда обе они уже лежат в постелях; она гасит верхний свет и в полумраке ждет ответа. — Почему убежала, ни слова никому не сказав?
Ей пришлось три раза повторить свой вопрос.
— Не хочу, чтоб меня выгнали. Уж лучше сама… — прошептала Антоська. — Я работу искала.
— Но почему именно здесь? На краю света? Или ты знаешь тут кого-нибудь?
— Нет. Прочитала объявление в газете. Приехала и…
Не спрашивать, главное — удержаться от вопроса, что значит это внезапно оборванное «и». Какие испытания и падения оставили в ней след, что скрывается за этим низким, наморщенным сейчас, упрямым лбом? Что он ей сделал? Чего хотел? Красавец Вальдек. Как она должна была это пережить? В воображении учительницы назойливой чередой теснятся персонажи последних сорока восьми часов. Снова Бетти Буп, пляшущая на волосатой груди. Дерзкий Алёсь, которого можно вылечить от гриппа только компрессом — молодым телом; грудастая Веронка с вызывающим взглядом, лениво облокотившаяся о никелированный край буфета; кислые пивные испарения, жужжание ламп дневного света и большая карта города — в нее воткнуты шпильки с цветными головками альфонсов. Бррр, альфонс, почему их так называют? Что-то скользкое есть в самом звучании этого слова. Плотникувна знает — теперь она не сможет без отвращения вспоминать об испанских Бурбонах. Альфонс, сутенер — неизвестно, что лучше. Что он мог сделать этой девочке? Знал ли, что она?.. Лягушастый жеребец, брр! И почему такие словечки вцепляются в память, как клещи? Она жаждет избавиться от него, а лягушастый жеребец тут как тут; ржет, квакает, покачивается на тонких ножках, хохочет над Алисой до упаду.
Она снова вздрогнула, опасаясь, не лихорадка ли это. Может, тоже грипп? Аспирину, перину… брр! Она протянула руку, положила ладонь на лоб девочки, спящей рядом первым глубоким сном. От прикосновения Антоська вздрогнула, с наслаждением свернулась по-кошачьи калачиком, потом жалобно вздохнула, тихонько, трогательно, как обиженный ребенок, а учительница погасила свою лампу в полном сознании того, что хоть иголка в стоге сена и найдена, это ровным счетом ничего не упростило. Суть дела, связь явлений теперь еще более запутаны, чем в начале этой истории. Только в сказках все быстро и бесповоротно кончается по мановению волшебной палочки. Истории человеческие тянутся годами. Гордая девочка доверчиво уснула, радуясь тому, что бунт оказался напрасным и быстро догорел, а ведь ее хождение по мукам только начинается. Плотникувна вспоминает свою молодость, однообразную, пахнущую здоровым запахом простого мыла, и суровую — суровостью холщового белья. Засыпая, она чувствует вовсе не удовлетворение оттого, что вопреки всему одержала победу в незнакомом ей диковинном, мрачном мире туч, а лишь отупляющую, безмерную усталость. Усталость способна заглушить любую радость.