Сперва было вроде бы свободно. Но на третьей остановке купе заполнилось до предела, а от Вроцлава люди уже стояли в проходе.
Антоська послушно берет журналы, торопливо листает их, задерживая взгляд лишь на фотографиях. Плотникувна тайком наблюдает за ней. Девочка подобна автомату: да, нет, спасибо… «Все поверхностно, никакого намека на глубину», — вздыхает учительница. Уж лучше бы рыдания, жалобы, чем такое равнодушие. А может, это результат травмы? Упряталась в защитную скорлупу, которая позже лопнет?
Мерный стук колес усыпляет девочку. Она клюет носом над «Пшекруем», веки ее слипаются. Хорошо, что они сели у окна. Когда голова Антоськи припала к пальто, Плотникувна, собирая рассыпанные страницы журнала, внимательно вгляделась в ее худое лицо. Верно, несколько дней не спала. А может, у нее потребность от всего отгородиться сном? На осунувшиеся щеки словно бы вернулась тень румянца.
Учительница чувствует острое любопытство. Любит ли хоть она его? И вообще, кто он, тот человек? Как она познакомилась с ним? Кто-то должен обо всем ее расспросить. Мать, классный руководитель Копацкий, а может, она, Алиса, коль скоро ей поручили отыскать девочку. Но стоит ли спрашивать? Пожалуй, да. Надо же направить эту жизнь на истинный путь. Хотя бы ради ребенка. А если Антоська замкнется и ничего не скажет?
В уши упрямо лезет чужой разговор, до странности легко липнет к мыслям Плотникувны. До сих пор она не обращала внимания на эти голоса — резонерствующий и задиристый. Оба неприятные, в тоне злоба, бессердечие. Отдельные слова звучат так, словно бы и она участвует в этом разговоре.
Алиса прислушалась.
— Я, значит, и говорю старухе: «Ну что, мол, порешила?» А она: «Пусть сама беспокоится. У меня своих забот полон рот».
— А молодуха-то, молодуха?
Полнотелая баба поудобней уселась на лавке, сильно потеснив Плотникувну.
— Да кого из них это трогает? Что ей? Подкинет младенца, кому ни попадя, лишь бы снова свободу заполучить.
— Я вот думаю: кто их этому обучает?
— Не волнуйтесь, в роддоме всему обучат. Как положат девчонку в одну палату с такими, кто сквозь огонь и воду и медные трубы прошел, сразу просветится. Так-то.
Плотникувна вдруг почувствовала, что в купе тесно и невыносимо душно. Сердце бьется громко и неровно, на душе тревога. Удивительно, что Антоська все еще спит. Тем более что в дверях купе трое мужчин тоже завели громкий разговор. Один из них, закурив сигарету, принялся в упор разглядывать девушку. Понизив голос, он бросает приятелям какое-то циничное замечание, вызвавшее смех. Теперь все они уставились на Антоську. Неужели то видно по лицу? Чепуха. Просто уставшая девочка прислонилась к оконной раме, и грудь распирает блузку. И грудь-то у нее совсем небольшая. Плотникувна ерзает на лавке, ей хочется встать, прикрыть девочку пальто. Нельзя, совсем засмеют. Значит, разбудить? Опять водоворот, уже знакомый ей по прошлым дням. Нигде нет спокойствия человеку от этих вездесущих фурий. До сих пор они не замечали учительницы Плотникувны, вот и хотят теперь взять реванш.
А над самым ее ухом обе бабы продолжают болтать о случаях в родильных домах.
Тревога ее не укрылась от внимания шутников. Теперь на нее обращены насмешливые мужские взгляды, с неизъяснимой наглостью оценивающие мельчайшую подробность. Волна крови ударяет ей в голову, предательски окрашивает щеки. Плотникувна чувствует: ее так же прошибает пот, как в корчме, где позавчера вечером она ожидала лимонада, или как в коридоре гостиницы, где стелется розовый свет Психеи и Эрота.
Через голову соседки настиг ее насмешливый взгляд карих глаз.
В паузе между болтовней двух женщин все перекрывает резкий голос:
— А в такой старой карге тоже есть своя изюминка. Я вам говорю.
— А что, Макс, тебе бы хотелось…
Она знает — говорят о ней, все трое оценивают ее так же, как минутой раньше оценивали Антоську. Она чувствует себя несчастной, одуревшей от жара, пульсирующего в ушах, и пришибленной, потому что наряду с мыслью, что вот сейчас она вскочит с места и крикнет: «Да как вы смеете! Это подлое хамство! Нашли место…» — где-то в глубине души зреет опасение, что она способна на совсем иной шаг. Впервые в жизни она готова сейчас содрать с себя кофточку и завопить как безумная: «Да, да! Карга, старая карга, ягодка перезрелая!»
Немыслимо, чтобы в ней могло пробудиться такое желание! Это же страшно: выходит, первый встречный грубиян с наглым взглядом знает о ней больше, чем она сама! И тут никак не поможет ее способность остро ощущать героическое начало в буднях. Весь героизм испарился, его словно сдуло, как одуванчик.
На счастье, поезд замедляет ход перед станцией, один из мужчин готовится к выходу, и это отвлекает внимание остальных.
— Выспалась? — говорит Алиса девочке, которая вздрогнула и открыла глаза. — Пошли съедим чего-нибудь в вагоне-ресторане. Ты еще никогда в таком вагоне не бывала. — Она обретает естественный тон, радостное возбуждение всегда охватывает ее, когда можно показать молодым что-то интересное, незнакомое. Бодрящее чувство!
В вагоне-ресторане приятно. Все здесь приглушено, приглажено, даже дорога кажется иной: в больших окнах мир шире, просторнее, в нем больше воздуха, места для людей, для мыслей. А главное, маленький столик позволяет обойтись без соседей.
— Ну вот, Антоська, ты отдохнула. Теперь пора и о будущем твоем подумать, — говорит Плотникувна как можно теплей. — Что ты собираешься делать?
Девочка морщит лоб, разглядывает свои пальцы, лежащие на скатерти.
— Теперь ничего не знаю. Не знаю.
— Не дело говоришь. Прежде всего школу не бросай. Через несколько месяцев выпускные экзамены. Ты понимаешь, что теперь это для тебя еще важнее, чем прежде? Надо сдать их.
Девочка упорно молчит. Сжав губы, она производит какие-то трудные расчеты, далекие от Алисы и ее добрых советов.
— Школа тебе пригодится. Что случилось, то случилось. Нельзя губить себя, надо же стать человеком. В школу ходить не будешь, надеюсь, сама это понимаешь. Можешь учиться в интернате, но так, чтобы все сдать. А когда должно быть т о?
Поезд, грохоча и сотрясаясь на стрелках, минует маленькую станцию. На столе колышутся в гнездах бутылки с фруктовой водой. Антоська нехотя отворачивается к окну, смотрит на убегающие поля.
— После каникул. В сентябре.
— Ну видишь, как раз успеешь. Правда, Антося?
Официант принес тарелки. Заколебался, перевел взгляд с одной клиентки на другую и сперва обслужил Антоську. Плотникувна чутко реагирует на такие мелочи. Неважно, ошибка это или бестактность, — так нельзя было делать. Может, девушка ему приглянулась? А может, он почувствовал, что по ту сторону столика зреет новый человек? Как можно чувствовать такое? «Ешь, Антоська, тебе нужно сил набираться», — приветливо говорит Алиса, а на душе горечь. «Что ж, — заключает она какой-то свой ход мыслей, глядя, как за окном убегают назад шпалеры деревьев, и позволив себе на мгновенье заглянуть в глубь леса, — не в возрасте дело. Сперва он подал женщине. Очень просто — женщине. И ничего больше. Не надо обращать внимания на мелочи, не стоит».
В ее размышлениях нет ни возмущения, ни злости. Она опала с лица, как бы усохла, появилось навязчивое ощущение своей никчемности, но все это принимается с покорностью. Когда официант, принеся компот, попытался исправить свою ошибку, она мягким, но решительным движением отодвинула блюдечко, так чтобы он вынужден был и компот сперва подать Антоське. Никто не проникнет в мысли учительницы Плотникувны, никто не узнает, что в жесте этом наряду с доброжелательностью таится полуосознанное преклонение. Ничто уже не изменит того факта, что девочка, которая лишь начинает свое хождение по мукам, больше принадлежит убегающему за окном миру, чем Алиса, хотя именно она, Алиса, так много знает и может рассказать об этом мире.
— Ну видишь, поела как следует и сразу стала лучше выглядеть.
— Спасибо вам.
— Хорошо, хорошо, Антоська. А теперь скажи мне, девочка, ты уже думала, как быть с ребенком? Надо бы с мамой посоветоваться. Она уже знает.
Девочка ломает пальцы, сухо трещат суставы. Медлит с ответом.
— Отдам людя́м, — тихо говорит она, опустив голову.
— Лю́дям, — привычно поправляет Плотникувна. — Ты это всерьез? Подумай, Антоська. Ведь ребенок же. Твой ребенок.
— Многие хотят детей. Бездетные супруги. Довольны будут, и ему так лучше.
— Ох, Антоська… — шепчет Плотникувна после длительного молчания. Она нервно открывает сумочку и ищет платок — вот оно, самое тяжкое, это куда труднее снести, чем плотоядный и насмешливый взгляд карих глаз в купе, чем равнодушие пышной Веронки в задымленном зале, чем призывные судороги гибкой Бетти Буп. У нее сейчас такое ощущение, словно она возвращается ни с чем, словно напрасными оказались героические усилия догнать, спасти сбившуюся с пути молодость. Осталось спасти лишь видимость. Все прочее пошло прахом…
Удивительное дело, как быстро узнает обо всем молодежь. В учительской шутят иногда, что молодые педагоги перенимают новую моду у своих учениц. То же в более важных делах. Приехав, Плотникувна не успела доложить обо всем директору Дукальскому, а в десятом классе уже обсуждался тот очевидный факт, что Антося Лагода домой не поедет, не то отец прибьет ее насмерть. Это и вправду решено было на последнем педсовете. В класс она ходить не будет, чтобы не деморализовать ребят — потеха, да? — хотя к выпускным ее допустят — вот те крест! Можно даже считать, что аттестат у нее уже в кармане — счастливица! А в Вальбжихе у нее были скандальные похождения, она даже вовлекла в них историчку, эту смешную праведницу Плотникувну, той пришлось вытягивать Антоську — знаете откуда, — аж из… Внимание, Плотва мчится!..
Алиса семенит в класс с охапкой тетрадей под мышкой. Обостренный слух ловит последнюю информацию, сопровождаемую хихиканьем и писком: «Слышали? Плотва Антоське в Вальбжихе мужа раздобыла. Ей-богу! Железно!»