За многие годы своей работы Стефан усвоил, что руководство людьми требует — помимо бескомпромиссности — неуклонного соблюдения церемониала. Вот почему он никогда не сбрасывал со счетов эти несколько минут, которые отделяли его от начала работы. Он знал, что между словами «слишком рано» и «слишком поздно» как раз и заключена тайна хорошей работы подчиненных ему людей. Он уже давно не был желторотым птенцом, и накопленный опыт привел его к выводу, что бескомпромиссность лучше всего сочетается с улыбкой. Поэтому он улыбался часто, и посторонним могло показаться, что он чрезвычайно дружелюбен, хотя на самом деле он просто давал указания и требовал точного их выполнения.
Он подошел к окну. Отсюда были видны башни костелов, крыши домов и неизменный фрагмент маленькой улицы, которая все время была пустынна, хотя находилась недалеко от центра. Он подумал, что с такой высоты люди могут казаться муравьями, но тут же спохватился: «Что за глупости сегодня приходят мне в голову!» Включил настольную лампу, разложил бумаги и погрузился в чтение. Через некоторое время поднял трубку телефона.
Когда раздался звонок, тридцатилетний мужчина, который работал в соседней комнате, пододвинул к себе аппарат.
— Да, — сказал он, — подготовлено. Я сейчас же приду.
Встав со стула, он посмотрел на секретаршу, занятую чаепитием:
— Я был прав: это были шаги шефа.
— Вовсе и не ты прав, а твой слух.
Он пересек коридор, выстеленный ковровыми дорожками. Однако на его стук никто не ответил. Он повернул дверную ручку. На столе горела лампа, в пепельнице тлела сигарета, но в кабинете никого не было. Подумав, что шеф читает в глубине комнаты, он открыл дверь пошире — около книжного шкафа лежал Стефан. Его подчиненный бросился к телефону. Через несколько секунд здание ожило, в кабинет набежали переполошенные сотрудники, кто-то открыл окно, женщины с помощью воды пытались привести больного в чувство.
На какой-то момент темнота, окутавшая Стефана, несколько отступила, словно кто-то широко открыл дверь смежной комнаты. Он даже услышал голоса говорящих о чем-то людей. Попытался открыть глаза, но темнота снова одолела его. Тем временем врач бросил в свой чемоданчик стетоскоп и молча кивнул санитарам. Те с чрезмерной заботливостью, свидетельствующей о том, что они знают, с кем имеют дело, уложили больного на носилки и понесли к лифту.
Когда машина «скорой помощи» уехала, оставшиеся в здании люди пытались восстановить нормальный ход работы. Вызвали заместителя, который, в свою очередь, немедленно позвонил профессору, что, впрочем, оказалось излишним, ибо тот и так уже прибыл к больному. Тогда разбудили заснувшего в автомобиле шофера и помчались в больницу. Однако, несмотря ни на что, в тот день уже не удалось восстановить нарушенный порядок. Взволнованные секретарши бегали из комнаты в комнату или собирались группками, чтобы бесконечно комментировать ход событий, а мужчины пытались поскорее выудить у врачей диагноз, хотя для постановки его требовалось время. Из бесчисленных мнений, сплетен и комментариев вытекал крайне банальный вывод, что халатное отношение к здоровью ответственных работников может привести к потере самых ценных людей.
Так продолжалось до полуночи, то есть до того времени, когда в коридор вышел профессор, окруженный свитой врачей и медсестер, и, сознавая всю ту тяжелую ответственность, которую он нес бы в случае, если бы что-либо недоучел, заявил мужчинам, неподвижно сидевшим в течение нескольких часов на скамейках около окна:
— Больной погрузился в глубокий сон. Теперь все зависит от того, проснется он или нет.
Как бы там ни было, Стефан был еще достаточно молод, чтобы не дать болезни одержать над ним победу сразу. Правда, в течение двух дней он был без сознания, однако стоны, которые стали вырываться из полуоткрытого рта бредившего больного, были первым предвестником приближающегося улучшения. «Умираю», — была первая мысль, которую породил его мозг, пробуждаясь к жизни вместе с яснеющим сознанием. Потом ему стали приходить в голову туманные, неясные вопросы, которых он раньше никогда в жизни себе не задавал и которые обычно считал глупыми, несерьезными, постыдными. Но теперь собственная слабость делала его беззащитным перед ними. Когда же он, наконец, впервые открыл глаза и увидел окружающих его людей, он сразу почувствовал себя униженным из-за отсутствия во рту искусственной челюсти, которая, вероятно, где-то затерялась или же была умышленно спрятана. Он подумал, что не сможет сказать ни одного слова, не показавшись при этом смешным.
Через некоторое время его состояние улучшилось настолько, что врачи, категорически запретив возвращение на работу, все же разрешили ему — при условии ведения спокойного образа жизни — вернуться домой. Может, потому, что дома он оказался в одиночестве (сыну пришлось уехать на занятия в институт), а может быть, и по каким-то другим причинам он после больницы стал испытывать такое чувство, будто делал первые шаги в жизни. Он впервые оказался в мире медленно ходящих людей, вынужденных подчиняться указаниям, оказался среди людей, до которых решения о судьбах страны доходили в виде типографских знаков на газетной бумаге. Он с изумлением констатировал, насколько непохож этот мир на мир, в котором он жил прежде. Раньше он считал, что решения и постановления, в разработке которых он участвовал, близки и понятны любому человеку. Теперь же он видел, как то, что ему представлялось очевидным, правильным и прежде всего полезным, иной воспринимал без энтузиазма, будто нечто путаное или таинственное.
Однажды, совершая свою ежедневную прогулку, он зашел в кафе. Он не спеша пил чай, сознавая, что у него масса свободного времени, и будучи уверенным, что, к счастью, к нему не подойдет никто из его прежних сослуживцев и знакомых, чтобы поговорить о срочных вопросах. В его среде посещать кафе считалось потерей времени, делом, недостойным мужчины, который все свое время должен посвятить работе и борьбе. А теперь он мог спокойно вглядываться в лица сидящих рядом людей и оценивать их применительно к досугу, а не к заданиям, которые им предстоит выполнять. И хотя они не казались ему особенно близкими, он, однако, уже оценивал их не так строго, как прежде. Больше всего ему понравилась определенная атмосфера непринужденности, окружающая здесь человека, и он подумал, что, когда вернется на работу, его будет сильнее раздражать, чем раньше, атмосфера подхалимажа и показной любезности.
Выйдя вечером из кафе, он обнаружил, что впервые имеет время и желание посмотреть повнимательнее на звездное небо. У него было впечатление, будто после длительного периода бурь и непогоды именно сегодня уплыли тучи и небо стало чистым. Он также осознал, что устал от прежнего образа жизни, от того, что, где бы он ни появлялся, в нем вопреки его искреннему желанию видели не человека, которым он был, а пост, ранг, заслуги. Медленно шагая в направлении дома, он думал о том, как это важно людям — иметь вечером хоть чуточку спокойствия и радости. Перед входом в квартиру его уже ждала медсестра, выделенная на тот случай, если ночью ему вдруг понадобится помощь. Он показал девушке комнату, в которой она будет спать, ознакомил ее со всей квартирой, после чего лег в кровать и взял в руки повесть, для прочтения которой, будь он здоров, у него, наверное, никогда не нашлось бы времени.
Однако так продолжалось недолго; через несколько дней с ним случился еще один приступ, и, хотя снова удалось спасти его от смерти, решение консилиума на этот раз было еще более строгим: санаторий, длительное лечение, максимальный покой, безоговорочный отказ от прежнего образа жизни и даже изоляция от любой информации, связанной с недавно выполнявшейся работой. Он пытался бунтовать против этого решения даже тогда, когда, сидя в пальто, накинутом на плечи поверх пижамы, ждал машину «скорой помощи», которая должна была отвезти его на новое место пребывания, но постепенно его тело охватила вялость, а его сознанием завладело страшное и непонятное безразличие.
Учитывая состояние пациента и высокую должность, которую он все еще занимал, его положили в отдельную палату, что отнюдь не показалось ему наилучшим вариантом, поскольку здесь он был обречен сам на себя и все прожитые им дни, все события и люди — все это возвращалось к нему в виде кошмарных призраков, в виде хоровода упущенных возможностей. Он впервые задал себе вопрос: «Что я за человек?» — вопрос, который не волновал его с тех пор, как он вышел из юношеского возраста и начал работать. Прежняя уверенность в себе, решительность и умение сосредоточиваться на наиболее важных делах и проблемах уступили место растерянности. Теперь он ясно сознавал, что, если бы ему удалось пожить еще три года, или хотя бы два года, или даже один год, он мог бы еще многое сделать, может быть, даже что-нибудь замечательное… Он впервые почувствовал, что хотел бы еще жить и что теперь, пожалуй, вел бы себя несколько по-другому. Он увидел, что существует масса вещей и явлений, которые он сейчас не может ни познать, ни даже назвать. Он пытался дать какое-нибудь определение этой тоске, постичь ее смысл, но не мог прийти к чему-либо разумному. Эти размышления парализовали его волю, а длительное одиночество и беззащитность перед собственными мыслями привели к тому, что его самочувствие стало ухудшаться.
Как только он чувствовал себя получше, его водили на исследования — продолжительные, кропотливые и утомляющие. Однажды медсестра оставила его на минутку одного в пустом зале. Сидя у стола, он инстинктивно взял газету. В одной небольшой заметке сообщалось о смене руководства в его бывшем учреждении. Он улыбнулся и поймал себя на том, что ему это уже безразлично. Бросил газету туда, где она лежала. «Вот почему мне говорили, — подумал он, — что газеты приходят сюда с опозданием. Стало быть, дела мои настолько плохи? Наверное, на сей раз мне уже не отвертеться от смерти…» Хотя он давно был к этому готов, сейчас он вдруг почувствовал страх перед этим «приключением». Но это был не трепет перед лицом смерти, а скорее сожаление, что все уже кончено, и огорчение по поводу своей немощности. «Хорошо хоть, — подумал он, — что все произошло так быстро и без трогательных сцен». По сути дела, он только теперь понял, что с давних пор затрачивал множе