ство усилий на то, чтобы на других производить впечатление энергичного и твердого, а за всем этим пряталось неосознанное опасение, что если хоть раз затормозишь свой локомотив, то дальше его поведет уже другой машинист. В разговорах с посещавшими его друзьями и коллегами он избегал служебных тем и старался приучить их к новому, ранее не практиковавшемуся между ними типу легковесной беседы, в которой тема погоды и повседневные житейские мелочи вырастали до уровня первостепенных проблем.
Дни теперь стали долгими и мучительными. Ему снова дали медсестру, которая поселилась в соседней палате и должна была ухаживать за ним и днем и ночью. Поначалу это его очень обрадовало. Это была молодая невысокая женщина, миловидная, с приятными манерами. Она рассказывала ему о своем женихе, об их планах на будущее, о повседневных заботах и мелких удачах. И именно эта встреча с молодым существом, чья жизнь была еще «не написана», встряхнула его. Еще до того, как он услышал от нее о женихе, он подумал, глядя, как она убирает комнату, что любовная связь с этой молодой женщиной могла бы его очистить и придать ему новые силы. Однако его заигрывания ни к чему не привели: когда он пробовал задержать ее ладонь в своей, она не противилась, но через некоторое время он почувствовал, что она мирится с этим лишь из уважения к его должности, и это сразу перестало доставлять ему удовольствие. Он с горечью подумал: то, что он считал своим личным успехом, удавалось лишь благодаря его должности и вовсе не было ни «победой», ни «достижением». Впрочем, он уже не мог говорить без того, чтобы это его не утомляло, и поэтому даже не передал этой девушке свои мысли и чувства. Единственное, что он был в состоянии делать, так это молча слушать ее, улыбаясь или кивая головой. Итак, он опять остался наедине со своими мыслями. У него стали периодически появляться галлюцинации. В такие периоды события из его собственной жизни перемешивались с фактами, услышанными от кого-то, и гладко соединялись в кошмарный сон-явь, в котором, как в замедленном кино, ритмично повторялись некоторые кадры, все сильнее и сильнее изнуряя своей навязчивостью, отсутствием логики и неуловимостью смысла.
Он вспомнил вечер, когда ему пришлось беседовать с одним человеком, который упорно называл его «высохшей мумией», впрочем, как и других сослуживцев, которые были старше его самого всего на десяток лет. Перед его глазами снова всплыло лицо этого молодого человека, для которого он был «старым». Они разговаривали о нашумевшей в то время книге, в которой описывалась жизнь одного человека, широко известного и в стране, и за границей. У парня глаза так и сверкали от гнева, он не собирался следить за своими словами. Он утверждал, что автор книги исказил биографию своего героя, так как умолчал о его личной жизни: мол, единственное обстоятельство, позволяющее предположить, что он хоть когда-то имел контакт с женщинами, вытекает из того факта, что его родила мать. Отсюда он делал вывод, что мы имеем больше информации о египетских мумиях, нежели об этом человеке. Во время того разговора Стефан думал, что парню просто не удалось переспать с девушкой, которой он увлекся, и что именно этим объясняются его колкости по адресу старших. Сегодня же он видел все это в несколько другом свете. Вспомнились печатавшиеся время от времени биографии друзей, коллег, знакомых и, наконец, его самого — все эти безликие, сухие тексты, больше похожие на техническую характеристику машины, чем на описание живого человека. Там было полно фактов и мелких деталей, призванных убедить читателя в величии, непреклонности, непоколебимости и добродетельности данного человека, зато все, что касалось его личной жизни, сводилось к нескольким гладким, стереотипным фразам вроде: «верная подруга жизни» или «незаменимая и в то же время скромная соратница». И хотя он по-прежнему был против вытаскивания на свет семейных сцен, он все же понял, что это любопытство не лишено оснований. Ведь, в конце концов, человек характеризует сам себя собственным поведением в любой момент своей жизни, и поэтому небезразлично, как он устраивает свою личную жизнь. Нашлось бы о чем писать. Вот хотя бы и про него. Был ли он счастлив? Хорошо ли воспитывал своего Кароля? Действительно ли энергия, которой он удивлял окружающих, вытекала из его силы, или, может быть, он накапливал ее за счет своей семьи? Хорошо это или плохо? Он подумал о Ханке и ощутил в сердце неприятную, щемящую боль, но был беспомощен перед наплывающими видениями.
Если бы ему сейчас довелось писать свою биографию, он включил бы в нее такое предложение: «Он не знал женщин». Так было на самом деле. Воскресив в памяти факты из своей жизни, он пришел к выводу, что не может простить себе, что его встреча с Ханкой и выбор ее в качестве жены были такими случайными и состоялись, по сути дела, без его участия. Просто однажды он решил, что если будет игнорировать физиологию, то это плохо отразится на работе. С того времени он внимательно приглядывался к девушкам, некоторые ему нравились, но ни одна из них в него не влюбилась. Он был офицером госбезопасности, и его часто перебрасывали с места на место для охоты за бандами, которые мешали нормализации жизни. Это не благоприятствовало ухаживаниям, не говоря уже о том, что не все люди дружелюбно относились к сотрудникам органов госбезопасности.
Наконец, его память добрела до того воскресного утра, когда он пытался заснуть после боя и когда вдруг зазвонил телефон: сообщили, что в Высокой банда расправляется со старым Капалой. Информация была неточная: Капала уехал в повят, чтобы решить в милиции кое-какие вопросы. Несмотря на это, Стефан поднял своих солдат. Он подозревал, что на сей раз ему наконец-то удастся встретиться с Окшеей, с которым у него были неулаженные счеты. Отправились в Высокую на двух «доджах». Опоздали. Когда машины подъехали к постройкам бывшей помещичьей усадьбы, последние окшеевцы уже подбегали к лесу. Он послал солдат в погоню, но было ясно, что на этот раз их ждет неудача, потому что бандиты в этих местах пользовались определенной поддержкой и обнаружить их было трудно. В общем-то власти подозревали, что бандитское логово находится в соседней деревне, в бывшем здании религиозного братства, рядом с домом ксендза, однако в те годы необходимо было действовать наверняка, чтобы не попасть впросак.
Из бывшей батрацкой избы, в которой Капала поселился во время аграрной реформы, вышла молодая девушка. Она плакала. Он подумал, что она плачет от радости, и попытался ее успокоить, но она кивком головы предложила им пойти за ней в избу. Там в углу, под лавкой, лежал изуродованный труп ее младшей сестры, Каськи: бандиты, не сумев схватить отстреливавшуюся с чердака Ханку, избили до смерти сапогами двенадцатилетнюю девочку. Стефан взял избу Капалы под охрану, а Ханку увез в повят.
Потом из газет он узнал о ходе событий. В то воскресное утро Ханка, хлопотавшая на кухне, вдруг заметила, что по огороду к их дому идут вооруженные люди. Она успела схватить отцовский автомат, влезла на чердак и убрала за собой наверх лестницу. О Каське она поначалу забыла; впрочем, ей и в голову не пришло, что ребенку может грозить какая-нибудь опасность. А потом ей уже некогда было думать, потому что пришельцы открыли огонь. Она ответила очередью из ППШ. Одного убила и двоих тяжело ранила. Но потом вражеская пуля пробила диск автомата. Наступила тишина. Бандиты, вопя от радости, бросились к чердачному люку. К счастью, у Ханки оказался под рукою еще и английский автомат «стэн». Однако прошло еще целых четыре часа, прежде чем она дождалась подмоги.
В повяте она добивалась, чтобы ее взяли на службу в госбезопасность, но начальник не хотел даже слышать об этом. Он сказал, что Окшею они и без нее поймают и что они сами прекрасно знают, что с ним нужно сделать, а Ханка должна учиться. Стефана это удивило, потому что людей в органах не хватало, но ведь он не знал того, что дни этой банды уже сочтены: четыре ее члена служили в повятовом отделе госбезопасности (причем он даже встречался с ними).
После того как обстановка была нормализована, Стефана демобилизовали и направили на работу в воеводский центр. Однажды его новый шеф сказал ему, что есть девушка, которой следовало бы помочь. Конечно, имелась в виду не материальная помощь, просто надо было как-то помочь ей привыкнуть к новой для нее обстановке. Разговор этот был неконкретным, вскоре он забыл о нем и, наверное, навсегда предал бы забвению эти самаритянские планы, если бы не был представлен ей на именинах шефа. Он сразу узнал Ханку. Поскольку рядом с ней никто не сидел, он подсел к ней, и они разговорились. Она изменилась, одета была теперь по-городскому и даже понравилась Стефану. Он узнал, что она учится на факультете журналистики и живет в общежитии. После вечеринки он проводил ее и договорился о следующей встрече. Он был навеселе, и, когда они шли по бульвару, У него появилось желание обнять девушку и поцеловать, но он вспомнил обстоятельства их недавнего знакомства в Высокой — и желание пропало.
Сначала их свидания, во время которых они, кстати, чувствовали себя как-то скованно, были довольно редкими, потому что в воеводском комитете было много работы в связи с выборами. Лишь весной Ханка уговорила его погулять по набережной, и там он впервые поцеловал ее.
Стефан лежит в пустой белой палате и старается избавиться от наплывающих воспоминаний, но вот непрошеным гостем вторгается в его сознание тот день, когда после долгого отсутствия он пришел к ней в студенческое общежитие. Он не был уверен, что застанет ее одну. Его раздражало постоянное присутствие подружек, раздражало то, что сама эта любовь зависит либо от погоды, либо от заранее спланированных часов, во время которых поочередно каждая из подружек давала понять своему парню, что комната случайно оказалась в ее полном распоряжении.
— Почему ты не входишь? — спросила Ханка.
Он подошел к ней, но не поцеловал ее, как бывало, а только молча погладил ее руку.