Мгла действительно немного рассеялась. Перед глазами мелькали темные пятна — там и здесь торчали из-под снега валуны, он огибал их молниеносными рывками, и от сознания ловкости маневра упоение возрастало.
Внезапный толчок, канты лыж заскрежетали по неровной ледяной поверхности. Его швырнуло назад, вперед, затем еще и еще раз. Резко затормозил широким плугом и со всего разгона врезался в сугроб, тяжелый, словно гипсовый порошок. Его вынесло на другую сторону, снова на лед, но стиль, свобода движений, уверенность в себе — все исчезло. Он нелепо взмахивал руками, судорожно пытался удержать равновесие, уже не для того, чтобы овладеть разгоном, а лишь бы упасть как-нибудь поудачней. В последний момент смутное, едва различимое пространство вокруг него обломилось гулкой тенью, земля словно ушла из-под ног. Он задохнулся от неожиданности — откос? — и уже кубарем летел в сыпком вихре снега, давясь морозной пылью, ныряя в снег, как беспомощная кукла. Щиколотку правой ноги пронзила резкая боль, но, прежде чем он успел сообразить, в чем дело, лицо вновь облепил снежный компресс, а он опять падал кувырком, нелепо раскачивая в воздухе тяжелыми лыжами. Наконец распластался в неестественной позе и, недвижный, лежал, еще не совсем уверенный в надежности обретенной позиции. Секунду спустя приподнялся, тряхнул головой, отдуваясь, как только что вынырнувший из воды пловец. Ему вдруг стало смешно. «Ну и натерпелся я страху», — едва не рассмеялся вслух. Страху было пока ровно столько, чтобы повторить эту фразу на турбазе, когда он будет рассказывать друзьям о своем приключении. Он протер глаза обледенелой варежкой, осмотрелся, стараясь пошире раскрыть склеенные, покрытые тяжелым инеем ресницы. Веселье, пульсирующее где-то в горле, внезапно замерло; недавно испытанное удивление сменилось тревогой. Он лежал на самом краю отвесного обрыва и, вытянув шею, мог разглядеть сквозь мутное кружение хлопьев острые изломы скал и темные горные сосны, маячащие где-то далеко внизу. Откос с этой стороны? Земля перевернулась. Он испытал такое чувство, будто пришел в себя после болезни и все еще не может сообразить, где окно и где дверь. Тут слева где-то должна возвышаться отвесная скала, отграничивающая котловину от горного массива до самого дна долины.
Человек лежал без движения, пытаясь оценить положение. Метель продолжалась, и он не мог определить место падения, но воображение работало в заданном направлении, мерно раздвигая белую завесу.
Значит, все было не так, как ему представлялось! Ошибся он, очевидно, еще на той стороне, там, где потерял след неизвестного лыжника. Значит, он вовсе не перевалил через верхний порог котловины, и ущелье было не то, и перевал другой. Он взял значительно левее, чем нужно, и, вместо того чтобы выйти на восточный склон, оказался на северном, миновав с другой стороны какой-то перевал. Северный склон… Теперь он вспомнил: как-то летом он осматривал его снизу. Крутые, поросшие травой террасы, осыпи, ущелья, неожиданные обрывы. Ощущение опасности неприятной дрожью отозвалось между лопаток. А он так доверчиво гнал на спуске и еще гордился своим мужеством… Его охватил стыд — какой глупостью представлялось сейчас это «мужество». Снова заглянул в пропасть. Она была еще грознее, чем показалось сначала.
«Ну, мне здорово повезло! — Он попытался утешиться. — Еще полметра, и от меня осталось бы мокрое место». Эта мысль приободрила его. Условия игры, хотя и максимально трудные, оставляли еще какой-то шанс. Только бы выбраться, вернуться наверх, спуститься на пастбище, а может, даже отыскать след своего предшественника и все-таки завершить намеченный путь…
Он попытался повернуться на бок, чтобы высвободить ноги. Громко застонал; притаившаяся в правой щиколотке боль рванулась вверх, словно внезапно отпущенная пружина, злобно свела мышцы голени до самого колена. Осторожно перевернулся на бок и замер, выжидая. Прошло. Может, ничего страшного — просто растянуто сухожилие, массаж и движение вернут эластичность. Осторожно начал разгребать снег руками, тихо постанывая и замирая всякий раз, когда назойливая пружина отзывалась предательским толчком. После многочисленных кропотливых попыток ему удалось сесть, перенеся тяжесть тела на левое бедро. Никак не удавалось откопать правую лыжу. Он стиснул зубы и дернул сильнее. Боль дала себя знать, однако нога неожиданно легко освободилась — без лыжи. Стоя на коленях, нащупал ее в сугробе и вытащил. Стальная пружина крепления лопнула.
Его охватило хладнокровие отчаяния. Это была уже не игра в борьбу, а самая настоящая борьба. Борьба не на жизнь, а на смерть. Белая пыль пурги упорно и непрерывно оседала на твердых, смерзшихся складках куртки. Мутное пространство веяло равнодушием, которому нет имени в человеческом языке. Это был мир, для которого человек не существовал, мир, который не ведал о смешных и дерзких человеческих намерениях. Какие могли быть здесь «правила игры»! Он вдруг понял, чем объяснялся героизм Скоттов и Амундсенов: они знали противника.
«Самый настоящий несчастный случай в горах», — пронеслось в голове. Но об этом лучше не думать. Он выковырнул пальцем комок льда из кармана на поясе, потом достал часы. Стекло запотело. Было около двенадцати. По крайней мере, часов пять еще будет светло. Это уже кое-что. Болела только вывихнутая нога. Он был силен и не хотел сдаваться. Отстегнул левую лыжу, опираясь и на лыжи и на палки, встал на левую ногу. Провалился в снег выше колена. Прежде чем сделать первый шаг, долго раздумывал, как, собственно, ему поступить. Тащиться наверх? Допустим, ему удастся туда добраться. А дальше? О спуске нечего и думать. Может быть, лучше траверсировать вдоль склона к той скале и пробираться в восточную котловину. Если пурга прекратится, там наверняка встретятся лыжники с базы. Тогда можно рассчитывать на помощь. Но возможен ли такой переход — он не знал. На пути могут встретиться расселины. Решиться было очень трудно, но еще хуже бездействовать. Он осторожно поставил на снег правую ногу, но, когда попробовал перенести на нее тяжесть тела, его передернуло от пронизывающей боли. Сделав еще несколько безнадежных попыток, пополз на четвереньках, с трудом прорывая глубокий снег. Лыжи и палки, тяжело волочившиеся сзади, затрудняли движения. Через несколько метров ему стало жарко, в голове буйно пульсировала кровь. Дотащился до большого обломка скалы, отвесной темной стеной поднимавшегося из снега. Ветер вымел под этим камнем впадину — она давала относительную защиту. Притулился в ней. Здесь было тихо; не хлестало снегом, не тянуло угнетающим дыханием пустоты. Снял ремень и постарался приспособить его вместо крепления. Подниматься в гору безнадежно, может быть, удастся как-нибудь идти вдоль склона. Это означало путь к скале. Он особенно не обольщался — этот шанс на спасение был столь же мал, как и всякий иной. Но во что бы то ни стало — действовать.
Прокручивая перочинным ножом дырки в жестком ремне, он вспомнил, как однажды похвалялся, что хотел бы найти смерть в горах. Бравада. Так мог говорить человек, который всерьез никогда не верил в смерть. Найти смерть! Что за нелепая фантазия. Глупо вбивать себе в голову, что между нами и миром существуют какие-то правила игры. Не мы находим смерть, она находит нас в нашей повседневности и суете. Когда неожиданно мелькнет тень ее руки, нам кажется, будто облако лишь на минуту заслонило солнце, и мы упрямо продолжаем разматывать клубок наших уже бесцельных занятий. Только в последний момент, парализованные удивлением, мы шепчем: уже?
Лыжник еще не хотел произнести это слово. Он был здоров, силен и, несмотря ни на что, непоколебимо верил в себя. Жизнь до сих пор оберегала его от своих жестоких «куда?» и «зачем?», а если порой проносилось легкое беспокойство, он говорил себе: «Впереди еще много времени». Это время казалось ему бесконечностью, ибо в каждой его капле играла энергия юности.
И сейчас, ожесточенно ковыряя кусок воловьей кожи, он вверялся всемогущему миражу времени. Но вдруг его пронзила мысль столь неожиданная, что он засомневался — в его ли мозгу это родилось. Он понял, что двадцать три года своей жизни он блуждал по иллюзорным, никогда не сверенным с компасом направлениям. И лишь одной истины до сих пор он не знал: той пропасти, что зияла там, во мгле, равнодушной и гулкой беспредельностью.
Взволнованный, он закрыл нож и нервно, поспешно начал рыться в карманах. Нестерпимо хотелось закурить. Наконец нашел в куртке измятую пачку и маленькую латунную зажигалку. Настойчиво, с досадливым нетерпением ударил большим пальцем по рифленому колесику. Кремень, видимо, намок — искры не было. Ожесточенно, забыв обо всем на свете, он нажимал на колесико. Боль натертого пальца вернула его к действительности — спрятал зажигалку в карман. «Пора», — шепнул ему какой-то голос. Он склонился над лыжей, стараясь все силы разума сосредоточить на проблеме крепления. Не заметил даже, что ветер стихает, белый хаос понемногу успокаивается и сквозь него просвечивают бледные голубоватые улыбки. «Если получу отсрочку, никогда не забуду о том, что случилось», — обещал он себе торжественно и в глубоком молчании бережно лелеял тлеющий в груди огонек новой, неизведанной отваги.
Перевод И. Колташевой.
ЗАМЕТКИ ОБ АВТОРАХ
Леслав М. БАРТЕЛЬСКИЙ (род. в 1920 году). По образованию юрист, начинал как поэт (в 1944 году). Автор романов, повестей, рассказов, книг о литературной жизни в годы оккупации («Генеалогия уцелевших», 1963), Варшавском восстании и др. Председатель Варшавского отделения СПП, лауреат Государственной премии ПНР. Рассказ «Жена, краеугольный камень» — из сборника «Воскресенье без колоколов» (1973).
Ян БЖОЗА (1900—1971). В довоенной Польше был плотником, в 1933 году опубликовал «Воспоминания безработного» и занялся литературным трудом. В годы войны был в СССР, участвовал в работе Союза польских патриотов. Автор нескольких прозаических произведений. Рассказ «Плотина» опубликован в 1970 году в журнале «Месенчник литерацки».