Взрывник Гочол, силезец, идет к скале. Идет словно в атаку, прижав к животу бур, как винтовку. Отверстия надо бурить на большой высоте. Принесли лестницу, взрывник залезает на самый верх и приставляет бур к каменной стене. Его трясет, лестницу трясет. Люди внизу еле ее удерживают. Гочол заложил заряд и запальный шнур. Теперь он не спеша, осторожно спускается с лестницы. Народ разбегается кто куда, прячется. Крик «горит!» едва слышен в шуме дождя. Глухой гул, минутная тишина, и люди с опаской потянулись к новому пролому в стене. А дождь льет не переставая. Влага насквозь пропитала одежду, вода затекает в глаза, в уши. И силы уже на исходе. В проломе застрял самосвал. Его толкают что есть мочи, подкладывают под колеса мокрые доски. На руках вздуваются мускулы, лица застыли от напряжения. Наконец мотор взревел, и машина стронулась с места. Лопаты, как молнии, сверкают под дождем, кран жадно заглатывает здоровенные обломки скалы. Ливень усиливается, и его шум перекрывает все другие звуки.
Бригадир Клись пытается закурить. Он спрятался под кузовом самосвала, спички ломаются одна за другой, намокшая сигарета расползлась в руках; он берет другую, третью, клянет погоду на чем свет стоит — наконец кое-как прикурил. Бригадир Клись записной курильщик. Он немолод, гладко выбритое лицо изрыто морщинами. Он думает: не пора ли закругляться? Если дождь не прекратится, работать станет невозможно. Бригадир вылезает из-под самосвала и, пробиваясь сквозь ливень, идет к укрытому под скалой передатчику. Он кричит в микрофон, что так продолжать работу нельзя, надо спускаться. Но в наушниках скрипучим голосом дежурный инженер долбит свое: ни в коем случае он не намерен заваливать план и торчать под этой чертовой скалой до весны. Махнув рукой, Клись снимает наушники и бредет обратно к машинам. Люди, оторвавшись от своих дел, смотрят на него, но он взял лопату и подгреб обломки — значит, нужно снова браться за работу. Не всем это пришлось по вкусу. Стах Лужа, высокий брюнет с бородкой, швырнул лопату на землю. «С меня хватит!» — крикнул он. Тогда бригадир Клись подошел к нему и велел поднять лопату. Они стояли друг против друга, впритык, нос к носу. Стах первый не выдержал, медленно наклонился и поднял лопату. Стах Лужа, беспокойная душа, учился в университете, бросил, ищет свое место на земле, а пока крадет динамитные патроны, замышляет кому-то отомстить. С ним рядом, как всегда, честно вкалывает Манек Голубок — миляга блондинчик в пестром свитере. Вечно он улыбается, с каждым готов согласиться, каждому рад услужить, и эта его ласковость кое-кому кажется подозрительной. Должно быть, наломал парень дров. И спиртного в рот не берет, вчера во время пьянки тоже куда-то улизнул: растаял — и концы в воду. А пьянка была суровая. Барак так ходуном и ходил, так и подскакивал от хмельной кутерьмы. И гудел от притоптывания гураля Бахледы, которому вздумалось плясать, как на гуральской свадьбе, скоренько-скоренько перебирая ногами и громко припевая: «Обошел я все вершины, заблудился я в лесах, только тянет в дом родимый, снится рыжая коса». Стучали по столу кулаки, со звоном разбивались стаканы. Франек, фамилии которого никто не знает, горстями швырял монеты. Никому их подбирать не хотелось. «Плевал я на твои деньги!» — хрипел верзила Лысый, а Амброзий Бородач завел свою волынку: «И будешь ты служить во имя господа твоего, как все ближние его, что предстанут в оный час пред ним». Закадычные дружки Алоиз и Юзек то и дело прикладывались к рюмке; время от времени то один, то другой выкрикивал разные словечки. Алоиз еще кричал, что ему сапоги жмут. «Сними с меня сапоги, Юзек». Юзек, сопя, стаскивал с приятеля сапоги. Недоучка студент Стах Лужа грозился: «Я им еще покажу!..» — и тряс воздетыми к небу кулаками. Бригадир Клись все бубнил насчет проклятой скалы, что они ее должны хоть зубами прогрызть, хоть когтями разодрать. Что он в своей жизни разные скалы видел, но такая холера еще не встречалась. Нашлись у бригадира и слушатели — сидели молчали, подперев голову кто кулаком, кто стаканом. Бригадир рассказывал про плотину в Солине: «Вот это, братцы, была плотина, наша в сравнении с ней — тьфу, дерьмо. А когда открыли шлюзы, вода как рванет, шум поднялся адов, своего крика не слышно было. Все орали, махали шапками, а один парень снял новый пиджак и кинул в воду. Вот так-то, братишки…» И здесь через годок-другой так будет, тогда они сами поймут, что значит строительство плотины, а потом ее открытие. Чтобы этой минуты дождаться, стоит вкалывать в жару, в холод, по уши в грязи. Ради этого стоит.
Дождь припустил еще сильнее, хлещет и хлещет. Но и люди как ошалели. Упорство на упорство. После очередного взрыва снова замелькали лопаты. Стемнело, зажглись прожекторы, в их лучах прыгают человеческие тени. Ливень шумит, заглушая рев машин, слышно только, как стучат лопаты. Стучат упорно, неукротимо, бешено. Даже Франек Раззява стал поворачиваться живее, а у коротышки Капалы лопата так и летает туда-сюда. Только Амброзий, бородатый апостол, работает с прохладцей. И вдруг Рябой Михал, который все время стоял неподвижно, хоть вода потоками стекала у него по спине и по груди, очнулся, крякнул и взялся за работу. И другие вслед за ним — на радостях, что у человека на душе полегчало. Студент остервенело машет лопатой — у него содраны мозоли, на ладонях выступила кровь, и оттого еще яростнее воюет он с камнями. Алоиз кричит на Юзека: «Пой, Юзек, пой!» Юзек поет. В свете прожектора лицо у него такое, будто он вынырнул из воды.
Перевод К. Старосельской.
Хелена БогушевскаяДАНУСЯ-СОЦИАЛИСТКА
— А кто вам дал мой адрес? — помолчав секунду, тихо спросила Дзерлацкая, наклонившись в углу комнаты над кадушкой и накладывая капусту в мою кастрюльку.
Я стояла посередине, промокшая, с сумкой и сеткой, откуда торчал длинный батон, и старалась вспомнить: в лавке у Яськовской? Или у Войцешкевича?
— Вспомнила наконец! Это у Малиновских, где я брала муку. Там мне сказали, что у вас хорошая капуста, что вы заквасили целую кадушку на продажу, только немцы забрали женщину, которая должна была вам помогать. А может, мне сказал об этом Ягодзинский?
Дзерлацкая молчала и не оборачивалась. Девочка около окна тоже словно замерла и не смотрела в мою сторону. В моей фразе ощущалась какая-то неловкость.
Дождь хлестал в стекла. Да, неприятно…
Дзерлацкая наконец выпрямилась и повернулась ко мне — бледное лицо, спутанные очень темные, почти черные волосы. Она заговорила неторопливо, явно обдумав ответ:
— Никто ее не забирал. Просто она заболела.
Похоже, она говорит неправду. «Зачем?» — подумала я настороженно. Она подошла ко мне с кастрюлькой, полной капусты, — высокая, худая, вблизи было видно, какое у нее измученное лицо. Моя неприязнь исчезла — эта женщина показалась мне симпатичной, особенно ее глаза в черных ресницах, странно светлые, словно от бесконечных слез. Меня удивил ее быстрый взгляд на девочку, которая по-прежнему молча сидела за столиком у окна. В довольно большой, но мрачной комнате был только этот столик, табуретка, стул, около стены кровать, в углу бочка, какие-то свертки, узлы. Неуютно…
Дождь то утихал, то усиливался. Выйти на улицу просто невозможно.
— В таком городишке, видно, люди все друг о друге знают. Болтают… А мы здесь даже и не знакомы ни с кем… — на сей раз дружелюбно заговорила Дзерлацкая.
Взглянув на залитые дождем окна, я поспешила поддержать беседу. Дзерлацкая рассказала, что все свои сбережения истратила на эту бочку капусты и на весы, чтобы открыть лавчонку. Оказалось, она, как и мы, приехала из Варшавы, и ей с трудом, за большие деньги удалось снять комнату у Ягодзинского; в комнате и теперь холодно, а что же будет зимой.
— А вы далеко живете? — заинтересовалась она вдруг моей особой. До сих пор говорила только о себе.
— На даче. С час приблизительно отсюда, — ответила я и вздохнула: надо идти, а дождь льет, на улице грязь, опускаются ранние сумерки.
— Это в сторону Буга? — оживилась Дзерлацкая.
— К Бугу?.. Да. Только до Буга еще далеко. Километра четыре-пять, — ответила я, размышляя, идти ли мне сразу или переждать самый ливень. Пожалуй, лучше переждать. Только кончится ли он?
— Это туда ходят в «рейх» покупать или менять продукты? — вдруг заинтересовалась моя собеседница.
Девочка тоже подошла ближе и беспокойно прислушивалась. Вопрос был явно важен для них. Я рассказала, что несколько женщин по соседству с нами ходят за Буг. И мужчины. Приносят крупу, муку, постное масло, иногда даже сливочное. Неплохо зарабатывают.
— А вы были там когда-нибудь? — У девочки был высокий голосок, как у маленького ребенка, но глаза серьезные, взрослые, даже проницательные, светлые-светлые, в черных ресницах, как у матери. — Расскажите!
— Приходилось и мне… К сожалению, распродавала только собственные вещи… Но кое-что пришлось повидать.
Теперь мы втроем стоим посреди неприглядной, почти пустой комнаты. По углам сгущаются серые сумрачные тени. Дождь затих, почти перестал. Надо бы идти…
Но в пристальном взгляде матери и дочери светилось нечто такое, что заставило меня поведать о притягательных «рейсах» за Буг; меня тоже увлек рассказ об этом страшном Буге: да, да, река широкая, разлилась в ивняке, сразу за деревней Ополе. Немногие дома тянутся вдоль единственной песчаной дороги, а за домами раздольные поля, ивы, и рядом — Буг. Из окна видно, как ходят караульные… Самый злой — «Вестфалец», огромный рыжий детина с собакой. У меня было на продажу только немного своего тряпья, продала все в Ополе, и мне все-таки советовали пробираться тихонько перелеском. А как быть тем, кто всерьез занимается торговлей и таскает на спине огромные мешки, — тут я невольно взглянула на худенькие плечи Дзерлацкой: что на них унесешь…
— Многие погибают? — нетерпеливо, настойчиво звенит детский голосок, а глаза смотрят по-взрослому, даже угрожающе. — Сколько процентов погибает от пуль этих караульных?
Она так и спросила на этой своей высокой нотке: «Сколько процентов погибает?» Сбитая с толку, я пытаюсь найти ответ. Дзерлацкая едва заметно поднимает руку, словно защищаясь от чего-то. Уклончиво говорю: