[13]. Однако расширение Источниковой базы не привело к какому-либо серьезному пересмотру схемы событий, предложенной С. М. Соловьевым. Правда, в отдельных моментах расхождения во взглядах между исследователями имели место. Так, порицая, как и С. М. Соловьев, действия казаков как враждебные общественному порядку, Н. И. Костомаров все же возлагал ответственность за появление такого исторического явления на государственную власть, которая своим запретом крестьянских переходов способствовала превращению крестьян в преследуемых законом врагов общественного порядка[14]. Стоит отметить и другое замечание исследователя, что в годы Смуты «все русские люди почувствовали разом надежду освободиться от разных тягостей единодержавного государства»[15].
Несмотря на эти расхождения, в своих основных выводах, сформулированных в заключительной части исследования, Н. И. Костомаров пришел к итогам, весьма близким к итогам исследования С. М. Соловьева.
С его точки зрения, Смута была случайным эпизодом в истории русского общества. Русская история, по его словам, «как бы перескакивает через Смутное время и далее продолжает свое течение тем же путем, что и прежде»[16]. Никаких внутренних причин для кризиса в самом Русском государстве не было. Вряд ли, писал он, «можно указать на что-нибудь такое, что бы условливало неизбежность Смут и потрясений в самом Московском государстве». «Источник этого потрясения на Западе, а не в Москве»[17]. Каким образом внешнее воздействие могло оказать такое влияние на общество при отсутствии в нем внутренних причин для кризиса, Н. И. Костомаров не объяснил.
Хотя Н. И. Костомарову была известна переписка Жолкевского с Сигизмундом III, подтверждавшая свидетельства «Записок» гетмана о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, исследователь не придавал им серьезного значения и характеризовал цели польской политики по отношению к России почти так же, как и С. М. Соловьев — подчинение Русского государства Речи Посполитой и обращение русских людей в католическую веру[18].
Готовность бояр согласиться на избрание Владислава Н. И. Костомаров объяснял так же, как и С. М. Соловьев: для них было невозможно соглашение с Лжедмитрием II как «царем черни, голытьбы»[19].
Вместе с тем Н. И. Костомаров подчеркивал роль боярства в подготовке условий соглашения с Речью Посполитой. Под польским влиянием бояре попытались ограничить власть государя «в формах, напоминающих строй Речи Посполитой». В этих действиях бояр ученый видел свидетельство того, что «русская жизнь не рассталась вполне с воспоминаниями древнего строя»[20], т. е. в действиях бояр получили отражение не какие-либо новые тенденции общественного развития, а воспоминания об ушедших в прошлое порядках феодальной раздробленности. Исследователь одновременно писал, что «все, что чувствовало тягость старины, искало освежения в западной цивилизации; оно готово было броситься в объятия полякам, и таких могло быть тогда не мало»[21]. Впрочем, это высказывание Н. И. Костомаров никак не обосновывал и не пытался его согласовать со своей характеристикой русского общества[22].
Деятельность боярства, его поиски соглашения с поляками он оценил гораздо более резко, чем С. М. Соловьев, подчеркивая, что поведение бояр способствовало росту агрессивности польской политики: «Поляки видели, как бояре и дворяне раболепно выпрашивали у Сигизмунда имений и почестей, как русские люди продавали отечество чужеземцам за личные выгоды. Поляки думали, что как только бояре склонятся на их сторону, как только они одних купят, других обманут, то можно совладать с громадой простого народа… с этим стадом рабов, привыкших повиноваться»[23].
Внимательное изучение работы Н. И. Костомарова показывает, что в своей оценке состояния русского общества ученый не очень сильно расходился с представлениями об этом обществе, существовавшими у политиков Речи Посполитой.
В русском обществе, принудительно, по мнению исследователя, объединенном в одно целое государственной властью, отсутствовали какие-либо внутренние связи, неслучайно в годы Смуты оно так легко распалось на составные части[24]. В эти годы «народная громада» была охвачена лишь негативным стремлением освободиться от «тягла»[25]. Единственной прочной связью, объединявшей все общество без различия места и социального положения, была вера. Характерной чертой русского человека, по мнению Н. И. Костомарова, было то, что «чем угнетеннее было его положение, тем он живее ощущал важность церкви»[26]. Лишь принадлежность к одной вере «соединила русский народ, она для него творила и государственную связь, и заменила политические права». Лишь когда сохранение традиционной веры оказалось под угрозой, русское общество оказалось способным объединиться для отпора внешнему врагу. «Знаменем восстания была тогда единственно вера»[27].
Трудами С. М. Соловьева и Н. И. Костомарова, использовавшими для реконструкции событий широкий круг разнообразных источников, была заложена основа для изучения темы в русской историографии. Вместе с тем следует отметить, что фактически были обозначены лишь некоторые подходы к более глубокому изучению вопроса. Связано это было с тем, что исследователи держались упрощенного представления о восточной политике Речи Посполитой, практически отодвигая в сторону известные им сведения о разногласиях в правящих кругах Польско-Литовского государства. Кроме того, они основывались на таких представлениях о русском обществе в годы Смуты, которые во многом имели априорный характер и не опирались на глубокое изучение предмета.
На качественно новый уровень изучение всей проблематики, связанной со Смутой, было поднято в появившемся на рубеже XIX–XX вв. классическом труде С. Ф. Платонова. Значительная часть этого труда была посвящена изучению социальных структур русского общества и его региональных особенностей. Все это позволило представить русское общество как сложное целое, состоящее из региональных общностей и социальных слоев со своими разными интересами.
Для рассматриваемой темы важно, что в элите дворянского сословия С. Ф. Платонов выделил два разных слоя: один из них — это потомки «великих» княжеских и боярских родов, пострадавшие от репрессий во времена опричнины и стремившиеся в годы Смуты восстановить свои прежние позиции, другой — собственно служилая знать, выдвинувшаяся в те же самые годы. Старая знать, которую С. Ф. Платонов назвал «княжеско-боярской реакционной партией», обосновалась в Москве, ее ставленником был царь Василий Шуйский. В лагере же Лжедмитрия II нашла себе приют враждебная «старым родам» значительная часть той служилой знати, которая «первенствовала в московском дворце в эпоху опричнины и могла назваться новою дворцовою знатью»[28]. Интересы дворцовой знати, как доказывал исследователь, развивая достаточно беглые наблюдения С. М. Соловьева, нашли отражение в договоре, заключенном с Сигизмундом III в феврале 1610 г., а интересы «старого» боярства в более позднем августовском договоре[29]. Таким образом, по мнению исследователя, лишь этот самый верхний слой русского общества выступал как партнер в русско-польских контактах этих лет. По мнению С. Ф. Платонова, оба слоя знати, дававшие согласие на избрание иноземного принца, объединяло стремление «ограничить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества», «блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы». Именно таким стремлением исследователь объяснял имеющиеся в обоих соглашениях пункты об ограничении «единоличной власти» государя[30].
При таком взгляде на характер контактов между двумя разными обществами в годы Смуты неудивительно, что монография С. Ф. Платонова, внеся много нового в изучение внутренних отношений русского общества этих лет, внесла мало нового в историю собственно русско-польских контактов. Показательно, что в этой обширной монографии отсутствовала какая-либо характеристика причин вмешательства властей Речи Посполитой во внутреннюю жизнь России или определение целей, которые преследовала восточная политика Польско-Литовского государства. Об этом приходится догадываться по отдельным отрывочным высказываниям С. Ф. Платонова, как, например, что с врагами следовало бороться «за независимость самого государства, потому что успехи врагов угрожали ему полным завоеванием»[31]. Остались вне его внимания и материалы о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, они не были затронуты даже в той ограниченной мере, как это было сделано в труде Н. И. Костомарова.
Сам текст договора, заключенного в августе 1610 г., С. Ф. Платонов оценивал достаточно высоко. Если бы боярам удалось добиться его осуществления, то он «составил бы предмет их гордости»[32]. Но бояре, по мнению ученого, допустили ошибку. Боясь народного движения, они согласились на ввод в Москву польского гарнизона, после чего «в Москве водворилась военная диктатура польских вождей»