[905]. Интересную параллель к этому свидетельству дает сохранившийся в одной из книг Литовской Метрики посланный королю гетманом Жолкевским список смоленских помещиков, принесших присягу королевичу Владиславу. В этот список внесено свыше 170 человек[906]. Примеру смольнян последовали дети боярские других западных уездов.
Кроме того, большое количество детей боярских западных уездов отправилось под Смоленск в качестве вооруженного конвоя «великого» посольства — 755 смольнян, 88 брянчан, 71 сын боярский из Зубцова, 60 рославцев[907]. Наконец, большой военный отряд во главе с И. М. Салтыковым и Г. Валуевым был направлен на северо-запад, чтобы склонить население городов и уездов, державшихся ранее Лжедмитрия II, принести присягу королевичу Владиславу. Как видно из отписок И. М. Салтыкова, в отряд Г. Валуева входили дети боярские из Торопца, Великих Лук, Ржевы Пустой, Невеля, Пскова, Белой[908] — бывшие сторонники Василия Шуйского, у которых также появился шанс вернуться в старые поместья. Кроме того, гетман отправил на родину большую часть отрядов иностранных наемников, находившихся на царской службе, выплатив им жалование из казны[909].
Необходимо было также продолжать военные действия против Лжедмитрия II, чтобы не дать ему возможности закрепиться на землях русского юга. Как сообщал Жолкевский Сигизмунду III, сразу после бегства Самозванца он говорил боярам, что необходимо скорее послать войска, чтобы занять Калугу и другие города. Для участия в таком походе он был готов выделить 3-тысячный отряд[910].
Как говорил позднее гетман на переговорах под Смоленском, вместе с поляками на юг должно было отправиться русское войско во главе с боярами кн. Иваном Михайловичем Воротынским и Иваном Никитичем Романовым и окольничим Семеном Васильевичем Головиным[911]. Судя по высокому рангу военачальников, с ними в поход должно было отправиться весьма значительное по размерам войско.
Именно в этой ситуации члены Боярской думы стали проявлять беспокойство о том, что будет происходить в столице, где среди посадского населения есть сторонники Лжедмитрия II, когда в ней совсем не останется военных сил. По свидетельству «Нового летописца», эти опасения искусственно разжигали четыре члена «синклита», связанные с королем Сигизмундом[912]. Как вспоминал на переговорах в 1615 г. Александр Госевский, к гетману «в полки» прибыли члены Боярской думы, а с ними дети боярские и «гости и торговые люди», и просили, «штобы гетман с войском шол стояти в Москву и вместе с бояры того оберегал, чтоб люди московские не шатнулисе к вору калужскому, а иных бы людей воинских вместе с воеводами и с ратными людьми московскими слал под Калугу над вором промышляти»[913]. Как видим, и из этих высказываний ясно, что вопрос о вступлении польского войска в Москву был поднят в связи с планами организации большого похода на Калугу.
Для Жолкевского, разумеется, было выгодно, чтобы польско-литовское войско находилось в центре России и уже своим присутствием оказывало влияние на происходившие там события, но размещать войско в самом городе казалось ему опасным. В случае возникновения конфликта войско, состоявшее из конницы, непривычной к пешему бою, в среде враждебного населения могло бы оказаться в тяжелом положении[914]. Поэтому первоначально было принято решение четырехтысячный польско-литовский корпус «положити в Девиче монастыре и по слободах, а в Москву их не вводити»[915]. Но патриарх не согласился на размещение войска в женском монастыре.
После этого, согласно рассказу А. Госевского, бояре на встрече с патриархом стали настаивать на размещении войска в Москве. Особенно, по его словам, настаивал на вводе войска И. Н. Романов, даже заявивший: «А ныне, только гетман пойдет с войском прочь от столицы, и нам идти за ним, а голов наших не выдати вору». В итоге, после того как были составлены «статьи», определявшие порядок отношений королевской армии с населением, патриарх дал согласие на вступление польского корпуса в Москву[916].
Существенно по-иному описывают обстоятельства, при которых произошел ввод польских войск в Москву, современные событиям польские источники. Это присланное Жолкевским сообщение из Москвы[917], вошедшее в дневник похода Сигизмунда ІІІ[918], и письмо Яна Гридича Льву Сапеге от 7 октября[919]. Ряд важных деталей можно обнаружить в материалах, подготовленных для переговоров 1615 г. русской стороной.
Согласно первому из этих источников, когда 26 сентября А. Госевский приехал в Москву, чтобы договориться с боярами о выделении домов для размещения войска, какой-то монах ударил в колокол, созывая горожан, с криком, что в город вступает польское войско. Этот призыв, очевидно, встретил такой отклик у жителей московского посада, что «были в страхе бояре сами и пришли сразу к его милости пану гетману, чтобы еще с этим (т. е. вводом войска) до третьего дня задержаться». Очевидно, что в отличие от членов Думы население Москвы видело в польско-литовском войске чужую, враждебную силу, вовсе не хотело видеть его в городских стенах, и бояре были вынуждены с этим считаться. Как увидим далее, против ввода войск в Москву выступали не только посадские люди.
Новое, еще более серьезное столкновение на этой почве произошло 1 октября, когда против ввода войск выступил патриарх; созвав большое собрание горожан и служилых людей[920], он резко выступил на нем не только против ввода войск, но и против всей политики, приведшей к заключению августовского договора. Наиболее подробно высказывания патриарха переданы в письме Гридича. Патриарх призывал не верить обещаниям польско-литовской стороны, «так как народ литовский никогда не соблюдал слова, данного Москве, всегда был ее врагом». Конкретным примером этого являются действия гетмана. Он позволил «вору» уйти из-под Москвы и не предпринимает против него никаких действий. Русское войско высылают против Лжедмитрия II, а польское войско хочет тем временем войти в столицу. Патриарх призывал закрыться в городе и силой не допускать туда гетмана и его войско.
При низложении Шуйского, а затем при заключении августовского договора политические решения были приняты московскими «чинами» несмотря на противодействие патриарха, с мнением которого не посчитались и которого довольно грубо поставили на место. Однако за сравнительно недолгое время, прошедшее с момента подписания договора, в настроениях горожан и находившихся в Москве служилых людей стали происходить перемены, способствовавшие усилению позиции патриарха. Доводы патриарха, по-видимому, встретили такой отклик со стороны участников собрания, что он счел возможным потребовать от членов Боярской думы, чтобы они явились к нему, а когда те отказались, ссылаясь на то, что заняты «государским делом», патриарх заявил, что тогда он сам придет к ним со всеми участниками собрания. Бояре были вынуждены явиться и в течение двух часов опровергали доводы патриарха. На помощь боярам поспешил А. Госевский, сообщивший через кн. Василия Черкасского[921], кто будет командовать войском, посланным под Калугу, и обещавший, что это войско будет отправлено в ближайшие дни.
После этого настроения участников собрания изменились, и бояре воспользовались этим, чтобы снова в достаточно грубой форме поставить патриарха на место: «расходясь, то сказали патриарху, чтобы смотрел за порядком в церквях, а в земские дела не вдавался, так как перед тем никогда того не бывало, чтобы попы государскими делами распоряжались». Однако о единодушном одобрении действий бояр говорить не приходится, так как в сообщении Жолкевского указывается, что четырех человек бояре приказали посадить в тюрьму, а на следующий день Михаил Глеб. Салтыков, кн. Голицын (Иван или Андрей Вас.), Федор Ив. Шереметев и дьяк Иван Тарасьевич Грамотин специально объезжали «бунтовщиков», «громя» их и «напоминая»[922]. В этих четырех лицах и следует, вероятно, видеть тех неназванных членов «синклита», которые, по свидетельству «Нового летописца», особенно активно добивались введения в Москву польского гарнизона.
Все это показывает, что, несмотря на принятие московскими «чинами» важного решения об избрании польского принца на русский трон, у них в полной мере сохранялось осторожное, подозрительное отношение к стоявшим под Москвой «литовским людям». Ничего удивительного в этом нет, так как само это решение и принималось для того, чтобы польско-литовские войска ушли с русской территории. Лишь надежды на то, что с помощью этих войск удастся избавиться от «вора», заставляла московские «чины» мириться с присутствием королевской армии под Москвой. При появлении осложнений эта настороженность сразу же проявилась. Правда, боярам удалось овладеть ситуацией, но их успех был непрочным, тем более что обещание выслать польско-литовские войска под Калугу так и не было, как увидим далее, выполнено.
В своем труде о Смуте С. Ф. Платонов подчеркивал негативные последствия решения Боярской думы. В результате, по его мнению, «не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали создать себе опору и орудие»