Король не скупился на пожалования, раздавая волости, погосты и города. За такие щедрые милости он вправе был требовать от новых подданных усердной и верной службы. Кроме того, щедрый характер пожалований имел еще и другой смысл — они должны были связать будущее благополучие одаренных с сохранением власти в руках дарителя, особенно тогда, когда щедрость пожалования была несоразмерна (как в случае со Степаном Соловецким) социальному положению одаренного.
Задуманный план сразу начал осуществляться. 21 сентября в Москву была послана грамота о назначении И. М. Салтыкова начальником Стрелецкого приказа[973]. Назначение это не осуществилось только потому, что И. М. Салтыкова в это время уже не было в Москве. Тогда же, по-видимому, был вызван в Москву Аф. Власьев[974]. На важную сторону королевских планов, а также на взаимоотношения Сигизмунда с Боярской думой проливает свет еще один документ, вышедший из королевской канцелярии 25 сентября. Это была грамота, выданная двум братьям Ржевским, членам семьи рязанских детей боярских. Делая успешно карьеру, братья Андрей, Иван и Григорий Никитины дети Ржевские сумели войти к 1606/1607 г. в ряды высшего слоя «государева двора» — дворян московских[975]. Двое старших братьев — Андрей и Иван — успешно продолжали карьеру в лагере Лжедмитрия II, став боярами Самозванца[976]. Грамотой от 25 сентября Сигизмунд III жаловал Ивану Никитичу Ржевскому чин окольничего, а его младшему брату Григорию — думного дворянина, их сыновья должны были стать стольниками. Одновременно предписывалось вернуть отобранные у них земли, доведя их до размеров «первой данины». Кроме того, Ивану Никитичу были даны и новые поместья в Рязанском уезде. 28 сентября последовала еще одна грамота, касавшаяся уже целого ряда членов рода Ржевских, предоставлявшая им право, «чтобы с городов своих по выбору служили»[977], т. е. чтобы все они начинали нести службу в составе «государева двора».
Не подлежит сомнению, что семья Ржевских принадлежала к числу тех бывших тушинцев, которых Сигизмунд III взял под свое особое покровительство. Тем более заслуживает внимания, что король не признал за И. Н. Ржевским полученного в Тушине боярского сана, предоставив ему более низкий чин окольничего. При так ярко отразившемся в документах расположении монарха к этой семье происшедшее следует объяснить лишь тем, что король уже знал от Жолкевского об отказе московских «чинов» признать за бывшими тушинцами «сенаторские» чины, полученные ими от Лжедмитрия II. Король не решился действовать вопреки желанию Думы и, желая провести своих сторонников в ее состав, стал сам жаловать думные чины и проявил при этом осторожность, пожаловав И. Н. Ржевскому чин меньший, чем тот, что он имел в Тушине. Этот пример показывает, что там, где Дума четко и ясно формулировала свою позицию, король был вынужден с ней считаться. Вместе с тем очевидно, что выработанный в королевском лагере план действий предусматривал не только передачу его сторонникам управления приказами, но и включение их в состав высшего органа государственной власти — Боярской думы.
Важное место в королевских планах занимала фигура А. Госевского, который должен был направлять деятельность думы в нужную сторону. Позднее на мирных переговорах 1615 г. А. Госевский утверждал, что он лишь командовал находившимися в Москве польско-литовским войском: «не был есьми боярином и никаким урядником московским и в дела земские московские не вдавался»[978]. Это утверждение, однако, легко опровергается сохранившейся в одной из старых описей записью о не дошедшем до нас предписании Сигизмунда III Боярской думе: «О Гонсевском, чтоб они о всяком деле сидели и думали заедино и вершили всякое дело вместе, а ево от того не отгорожали»[979]. Это распоряжение не осталось пустым звуком. В январе 1611 г., характеризуя сложившиеся к этому времени в Москве порядки, дьяк Афанасий Евдокимов говорил: «С бояры ж сидит и владеет пан Александр Госевский, а называют его старостой московским… и приходят к нему дьяки с доклады вверх и к нему во двор, а стоит он в Кремле городе на Борисовском дворе Федоровича Годунова»[980]. После предоставления ему королем особых полномочий А. Госевский занял положение наместника («старостой» в Речи Посполитой назывался наместник короля, представлявший его особу в отсутствие государя), представлявшего отсутствовавшего царя и в этом качестве вставшего во главе всего государственного аппарата. Характерна в этом плане такая деталь, как указание дьяка, что к Госевскому ходят с докладами «вверх», — здесь по отношению к велижскому старосте употреблено слово, служившее обычно для обозначения царских покоев, где принималось окончательное решение по всем важным вопросам. Как увидим далее, анализ фрагментов делопроизводства Поместного приказа первой половины 1611 г. вполне подтверждает правильность той характеристики роли и значения Госевского, которую дал дьяк А. Евдокимов.
Все распоряжения Сигизмунда III о пожаловании «чинов» и земель, о том, что Боярская дума должна решать дела только вместе с Госевским, были совершенно незаконными. Августовский договор не предоставлял никаких прав по управлению Россией отцу будущего монарха, более того, и сам Владислав не мог выступать в этой роли, пока не будут окончательно выработаны условия, на которых новый монарх будет управлять Россией. Однако никакого серьезного сопротивления эти распоряжения не встретили и были приняты Боярской думой к исполнению.
Правда, некоторые осложнения все-таки возникли. Интересное свидетельство на этот счет сохранилось в записках М. Мархоцкого. Оно касается реакции на пожалование чина окольничего Ивану Никитичу Ржевскому. И. Н. Ржевский доставил соответствующий королевский «лист» в Москву, где он был зачитан на заседании Думы. Как отмечает Мархоцкий, на заседании присутствовал А. Госевский, так как он постоянно бывал на таких заседаниях, был там и сам мемуарист. Стоит отметить присутствие не только А. Госевского, но и польских офицеров на заседаниях высшего органа государственной власти России. С резкой репликой по поводу назначения выступил боярин князь Андрей Вас. Голицын. Один из мотивов его записанного Мархоцким выступления — возмущение тем, что «людей малого положения с нами, великими, верстают, как с равными»[981].
Надо отметить, что назначение Ржевского в действительности не было чем-то необычным на фоне практики пожалований в думные чины, начало которой было положено Лжедмитрием I и которая получила продолжение при Василии Шуйском, когда в Думу стали назначаться представители фамилий, члены которых никогда ранее не заседали в Думе. Примером может служить пожалование царем Василием 2 февраля 1608 г. «чина» окольничего Артемию Вас. Измайлову[982], происходившему, как и Ржевские, из семьи рязанских детей боярских. Такая политика закономерно вызывала недовольство старинной знати, подчеркивавшей подлинный, истинный характер своего боярства. Как говорил брат князя Андрея, Василий Вас. Голицын (эти слова в иной связи уже приводились выше), явно противопоставляя себя подобным выдвиженцам, «по божьей милости отца моего и деда из Думы не высылывали… и не купленное было у нас боярство[983] и не за Москвою в бояре ставлены»[984]. Эта практика вызывала к себе настороженное внимание и недовольных лиц второго плана, считавших себя более достойными, чем те, которых вопреки традиции ввели в состав Думы. Именно в это время, в конце 1610 — начале 1611 г., один из таких людей, Василий Ром. Алферьев, написал сочинение, в котором старательно собрал материал о таких назначениях, подчеркивая, что целый ряд таких людей «ис предков в боярех и окольничих не бывали» и менее знатны, чем Алферьевы[985]. Острота реакции кн. А. В. Голицына, возможно, была связана с тем, что старинная знать ожидала от нового монарха возвращения к традиционным порядкам.
С этой точки зрения целый ряд черт в поведении новой власти вызывал недовольство в этой среде. Ряд данных, касающихся этой стороны дела, обнаруживается в материалах, подготовленных для переговоров под Смоленском в 1615 г. В этих материалах неоднократно подчеркивалось, что король поставил во главе Русского государства «не из рады своего знатного пана, обычного человека старосту велижского»[986]. В этом решении поставить во главе Думы человека, не равного им по положению, бояре с основанием могли видеть проявление известного пренебрежения к себе. Это пренебрежение ощущалось тем сильнее, что хороню была известна связь Госевского с литовской канцелярией — он, согласно московскому пониманию, «со Львом Сапегой был в подьячих»[987]. Если в Речи Посполитой работа в канцелярии была этапом нормальной карьеры, которая в дальнейшем могла привести на самые высокие государственные должности, то в Московской Руси дело обстояло иначе — здесь работа в канцелярии была делом дьяков и подьячих, представителей социальной группы, стоявшей на лестнице социальной иерархии гораздо ниже тех знатных родов, к которым принадлежали члены Думы.
Недовольство, как видно из тех же материалов, вызывало и поведение присланного королем в Москву «торгового детины» Федора Андронова. Обращаясь к А. Госевскому, составители этих материалов писали от имени бояр: «Нихто нас так при прежних великих государех наших не бесчещивал, что тот детина Фетка Ондронов, а ты его на то на все попускал. А только б не ты, и ему было как на то помыслить, что ему было против нас говорить и нас бесчестить»