Еще раньше, 30 октября он предписал взять в казну вотчины и поместья Шуйских и принять меры к возвращению незаконно розданных изделий из драгоценных металлов и пожалованных разным лицам дворцовых и черных земель[1030].
Тогда же король позаботился о назначениях, благодаря которым его распоряжения не остались бы пустым звуком. Он назначил дворецким бывшего боярина Лжедмитрия I и Лжедмитрия II кн. Василия Мих. Масальского. На нового дворецкого возлагалась обязанность, чтобы земли, «что к дворцу господарскому належит, отыскивал и на особы наши господарские збирал»[1031]. А 7 ноября и Федор Андронов был послан на Казенный двор «в товарыщи» к боярину Василию Петровичу Головину[1032], члену рода, представители которого были уже два века казначеями московских государей.
Теперь, когда сбор доходов оказался под контролем ставленников короля, открылись возможности для того, чтобы возложить на русскую казну расходы по содержанию части находившихся в России польско-литовских войск, прежде всего отрядов бывших тушинцев, недавно присоединившихся к королевской армии. В описи архива Посольского приказа 1626 г. сохранились записи о двух королевских «листах», присланных после этого в Москву. По одному из них предписывалось выдать Александру Зборовскому — предводителю отряда тушинцев, присоединившегося к войскам Жолкевского перед битвой при Клушине, «деньгами и собольми и золотыми на 1.000 рублев», по другому следовало выдать 2.000 руб. Яну Петру Сапеге[1033].
Яркую характеристику порядков, установившихся с назначением Андронова на Казенном дворе, находим в материалах, подготовленных для переговоров под Смоленском в 1615 г. Хотя А. Госевский предложил боярам «казну переписывать», оказалось, что «как бояре запечатают, а придут опять в казну, а печати боярских нет, печать Федьки Ондронова». В ответ на вопросы он объяснял, что «распечатывал» казну по приказу А. Госевского[1034]. Так появилась возможность распоряжаться собранными в казне деньгами и без ведома Думы.
В конце ноября был предпринят другой важный шаг. В Поместном приказе по распоряжению короля был посажен дьяк Иван Тарасьевич Грамотны[1035] — бывший думный дьяк Лжедмитрия II, одна из наиболее видных фигур в круге тех людей, которые, по признанию самого Сигизмунда III, «почали» ему «служити преже всех». Тем самым под контроль польско-литовской власти попало распределение большей части земельного фонда, находившегося в обладании светских феодалов. Как показал предпринятый Л. М. Сухотиным анализ сохранившихся фрагментов делопроизводства Поместного приказа первой половины 1611 г., на этом посту Грамотны оказался не только хорошим товарищем других бывших тушинцев, обогащению которых (в том числе и незаконному) он всячески содействовал, но и послушным исполнителем не только предписаний короля, но и распоряжений Александра Госевского. Именно к велижскому старосте обращались дети боярские, желавшие получить новые поместья, и после его одобрительной резолюции соответствующие решения принимались Боярской думой.
Впрочем, в целом ряде случаев наместник Сигизмунда III обращался со своими распоряжениями и непосредственно к Грамотину, и они выполнялись и при отсутствии боярского приговора[1036]. Тем самым у короля и его представителей открывались еще более широкие, чем ранее, возможности для привлечения на свою сторону детей боярских.
Вместе с тем сделанные назначения означали начало намеченной еще в сентябре 1610 г. чистки органов аппарата от сторонников («похлебцов») Василия Шуйского[1037] и передачи их постов сторонникам Сигизмунда III.
Одновременно происшедшее побудило и собравшихся в Москве бывших тушинцев активизировать свои действия. Сказанное выше о поведении представителей русской знати никак не может повлиять на выводы, сделанные еще С. Ф. Платоновым, об особом месте этого круга людей в политической жизни России того времени. Если для большинства членов Боярской думы Сигизмунд III был отцом будущего государя, с которым следовало ладить в ожидании будущих милостей и пожалований, то интересующая нас группировка с самого начала ставила своей целью переход власти над Россией в руки короля Сигизмунда, что позволило бы ей обеспечить себе руководящее положение при управлении страной.
Как смотрел на положение дел в стране и какие предлагал способы достижения этой цели боярин Михаил Глебович Салтыков — главная политическая фигура среди людей этого круга, показывают его письма к литовскому канцлеру Льву Сапеге. Человек с большим к этому времени политическим опытом, он не обольщался относительно прочности позиций московского правительства после заключения августовского договора. Уже в первом из своих писем он через Льва Сапегу рекомендовал властям Речи Посполитой действовать быстрее, «покамест городы от Москвы не отстанут и к вору ся не приложат». Уже в этом письме он рекомендовал королю, не тратя силы на осаду Смоленска «идти… к Москве не мешкая»[1038].
Второе, более позднее письмо позволяет судить о том, какие меры он принимал для осуществления этого предложения и как он представлял себе его реализацию. Из письма ясно, что М. Г. Салтыков через одного из членов кружка — кн. Федора Мещерского — предлагал королю «идти в Москву не мешкая, а славу бы пустить во всяких людях, что идет на вора к Колуге».
Затем, как указывается в письме, М. Г. Салтыков «бояр и всяких московских людей на то привел», что они приняли решение послать к королю князя Андрея Фед. Масальского, «чтоб пожаловал король сына своего, государство очистил, вора в Колуге доступил». Далее М. Г. Салтыков разъяснял, что добился принятия такого решения для того, чтобы король объявил, что в соответствии с поданной ему просьбой идет на Калугу, а в действительности двинулся с войском к Москве и захватил не ожидающую нападения столицу. Когда король подойдет с войском к Можайску, М. Г. Салтыков пришлет к нему своего племянника Ивана Никитича — «и о всяких мерах… с ним прикажу, как королю к Москве притить», т. е., очевидно, о тех мерах, которые к этому времени предпримут М. Г. Салтыков и члены его кружка, чтобы обеспечить вступление королевских войск в Москву.
«А под Смоленском, государь, — обращался М. Г. Салтыков в заключительных строках письма к Льву Сапеге, — королю что стоять? Коли будет король в Москве, тогды и Смоленск совсем его»[1039].
Письмо М. Г. Салтыкова представляет большой интерес в нескольких отношениях. Во-первых, оно проливает дополнительный свет на характер взаимоотношений Сигизмунда III с Боярской думой. Разумеется, к решению просить короля выступить в поход на Калугу Думу подтолкнул М. Г. Салтыков и его единомышленники среди думных «чинов», но само принятие такого решения, само обращение с такой просьбой к королю показывает, как неуверенно чувствовало себя московское правительство к концу осени 1610 г. Его явно беспокоила опасность со стороны Лжедмитрия II. До намечавшегося похода на Калугу русского и польского войска дело не дошло. Лжедмитрию II удалось удержать под своей властью Северскую землю, заокские города с Калугой, целый ряд территорий в Поволжье с такими центрами, как Арзамас и Астрахань, его продолжала поддерживать значительная территория на северо-западе России. Еще 6 декабря 1610 г. из королевской канцелярии были посланы грамоты, «чтоб обратились» — в Псков, Ям, Копорье, Ржеву Пустую, Невель и Великие Луки[1040]. Некоторые данные даже указывают на то, что к концу осени территория, находившаяся под властью Лжедмитрия II, расширилась. Так, в середине ноября большая группа брянских помещиков обратилась к королю с просьбой дать новые поместья взамен прежних, которые «воровские люди держат»[1041]. По той же причине Артемий Измайлов не смог вступить во владение пожалованными ему землями в Мещовском уезде[1042]. 1 декабря 1610 г. «черкасы, казаки и татары», пришедшие из Михайлова, пытались захватить Зарайск[1043]. Отбивший у «воров» Шацк Мирон Вельяминов был осажден в городе пришедшими из Темникова «понизовыми людьми» во главе с Яном Кернозицким[1044]. Появление Кернозицкого на службе у Самозванца не было случайным: часть польско-литовских войск, служивших ранее Лжедмитрию II, не получая жалованья от короля, начала уходить в Калугу[1045]. Кроме того, на помощь к Лжедмитрию II пришел 6-тысячный отряд ногайцев[1046].
Перед этой опасностью Дума чувствовала себя бессильной — в грамоте, доставленной 25 декабря ст. ст. «великим послам» под Смоленск, бояре писали, что «войска у них московского нет и они сами оборониться от вора безсильны»[1047]. Помощи они ждали от Сигизмунда III, и в этом, несомненно, следует видеть одну из причин их уступчивости в отношениях с королем.
Вместе с тем из письма ясно видно, что уступчивость Боярской думы имела свои границы, и М. Г. Салтыков не рискнул предлагать ей прямо и открыто признать Сигизмунда III правителем России. Одно дело было искать расположения отца будущего монарха и просить у него (в отсутствие сына) земель и чинов, другое дело было согласиться на подчинение страны правителю чужого государства. Очевидно, что истинные цели посольств кн. Ф. Ф. Мещерского и кн. А. Ф. Масальского остались Боярской думе неизвестными.