Сообщения о связях смольнян и их воеводы с Лжедмитрием II, использовавшиеся и во время переговоров с послами, чтобы обосновать требование о вводе польско-литовского гарнизона в Смоленск, вызывают сильные сомнения в своей достоверности, им противоречит тот хорошо известный факт, что Смоленск на западе России был одним из главных центров сопротивления Лжедмитрию II, нет указаний на какие-либо контакты смольнян с Самозванцем и в сохранившихся документах смоленской воеводской избы, не вызвали эти сообщения доверия к себе и у послов[1075]. Эта версия, несомненно, была пущена в ход для того, чтобы дать хоть какое-то обоснование требованию о вводе в Смоленск польско-литовского гарнизона. Сигизмунд III стремился, используя страх членов Боярской думы перед Лжедмитрием II, добиться быстрого решения двух вопросов — сдачи Смоленска и получения средств из царской казны для дальнейшего ведения военных действий.
О результатах, к которым привел этот шаг короля, можно судить по содержанию грамот великим послам и смольнянам, доставленным под Смоленск 25 декабря. Грамоту послам доставил Борис Грязной, бывший стольник Лжедмитрия II и один из участников февральского посольства 1610 г.[1076] — очевидно, круг бывших сторонников Лжедмитрия II в Москве стремился держать эти контакты под своим контролем. Хотя И. И. Голиков не полностью воспроизвел содержание грамоты, все же можно установить, что Боярская дума не во всем пошла навстречу требованиям короля. Так, здесь читаем, что о «коште и накладе» Дума будет договариваться с А. Госевским, «как… Московское государство успокоится». Однако по вопросу о Смоленске Боярская дума пошла на уступку. Послы должны были согласиться на то, чтобы смольняне принесли присягу не только королевичу, но и королю и чтобы они выпустили в город польско-литовский гарнизон[1077].
Другой гонец — Василий Колединский — привез грамоту смольнянам с аналогичными предложениями. Грамота заканчивалась словами: «…а только не учнете делати по нашему совету… и не учнете бити челом им, великим государем, и мы вам объявляем, что вам от нас помочи не будет никоторые… и вам бы однолично всякой умысл оставити, крест целовати по их государской воле»[1078]. Еще не дождавшись реакции на свое послание, король послал в Москву новую грамоту с гонцом Лукашем Исайковским[1079]. В этой грамоте (ее содержание излагается в тексте ответа Боярской думы)[1080] Сигизмунд III уже прямо жаловался на послов, что они с Михаилом Шеиным «намовы не чинят», и поэтому тот не целует креста королю. Он снова рекомендовал боярам «одписать, не задерживаясь», чтобы смольняне принесли присягу и выпустили в крепость «литовских людей». Одновременно боярам было передано устное пожелание короля, чтобы послы отправились в Вильну для встречи с королевичем. Такое пожелание вполне понятно, так как Сигизмунд III не предполагал вести с послами никаких серьезных переговоров. После решения вопроса о судьбе Смоленска они были ему вообще не нужны, и он хотел бы отправить их подальше, чтобы они своим нежелательным вмешательством не затруднили бы его действия по «успокоению» Московского государства.
Бояре ответили, что они направят новую грамоту Шеину, чтобы он привел смольнян к присяге и впустил в город польско-литовский гарнизон. При этом, однако, бояре настаивали на том, чтобы Смоленск не был оторван от Русского государства. Таким образом, уступчивость Думы имела свои границы.
Для короля Сигизмунда такие оговорки, как представляется, большого значения не имели. Важно было то, что Боярская дума приказывала впустить польско-литовский гарнизон в Смоленск. Однако и послы, и смольняне отказались подчиниться приказам Думы. С развернутым обоснованием их позиции выступил на встрече 27 октября ст. ст. кн. Василий Вас. Голицын. «Отпущали нас, — говорил он, — патриарх и бояре и все люди Московского государства», именно они, а не «одни бояре» дали послам их наказ. А теперь бояре изменяют эти указания «мимо патриарха и всего освященного собора и не по совету всех людей Московского государства»[1081]. Поступать так бояре не вправе — «надобно ныне делати по общему совету всех людей, а не однем бояром, всем государь надобен»[1082].
Выступления эти исходили от главных послов, но отражали точку зрения всего посольства. Как видно из публикации И. И. Голикова, решение не признавать правомочными боярские грамоты было принято на собрании всех членов посольства. Решение это аргументировалось не только тем, что грамоты были написаны «без ведома всее земля», но и тем, что они, подчинившись боярам, «останутся… от патриарха в проклятии, а от всей земли в омерзении»[1083].
Когда и на следующей встрече, 28 октября, позиция послов не изменилась, сенаторы дали волю своему возмущению. Когда послы уходили с места переговоров, «и паны рада послов лаяли, а говорили: не послы то, воры»[1084].
Таким образом, послы продолжали отстаивать зародившееся и формировавшееся в годы Смуты представление, что в отсутствие государя лишь «вся земля» — собрание представителей всех «чинов» русского общества — может быть высшим органом власти, полномочным решать вопросы, касающиеся судеб всего общества (как, например, вопрос о том, кто станет во главе этого общества как его новый государь). Так в своеобразной местной форме на русской почве был сформулирован один из главных принципов идеологии средневекового сословного общества — «то, что касается всех, должно быть одобрено всеми».
Хотя именно на этом принципе (если говорить о дворянстве Речи Посполитой) основывалась деятельность высшего органа государственной власти этого государства — сейма, сенаторы не проявили готовности с ним считаться, столкнувшись с его проявлением на русской почве. Если на раннем этапе споров они требовали подчинения русского общества распоряжениям государя, то теперь речь шла о распоряжениях Боярской думы. «Варварское» общество, воспитанное в условиях «тираннии», должно было, в представлении сенаторов, беспрекословно повиноваться приказам сверху, и, когда этого не произошло, их охватило возмущение.
То обстоятельство, что Боярская дума, выступая со своими предписаниями, не смогла при этом заручиться поддержкой духовенства, представителей дворянства и посада (как это имело место при подписании августовского договора), явно говорило о слабости позиций московского правительства в стране. Это, в свою очередь, ставило под вопрос те успехи, которых достиг Сигизмунд III, подчиняя это правительство своим распоряжениям. Объективно это было серьезным предостережением для короля и его советников, которого они не смогли и не захотели заметить.
Новые успехи Сигизмунда III
В январе 1611 г. положение выглядело внешне как весьма благоприятное для королевских планов. Прежде всего изменилось положение на северо-западе России. На Рождество 1610 г. Григорий Валуев с дворянским ополчением и отрядами запорожских казаков сумел взять штурмом один из главных центров, которые удерживали сторонники Лжедмитрия II, — Великие Луки. Триста стрельцов и детей боярских укрылись в крепости, но, когда сдались, были перебиты казаками. После этого Невель и Заволочье принесли присягу королевичу[1085]. Из королевского лагеря был отправлен представитель, который должен был принять эти города у запорожцев и организовать сбор доходов в королевскую казну. В дальнейшем предполагалось передать их в управление назначенных королем старост[1086]. В Великие Луки для управления городом и уездом был послан Ян Война Ясенецкий, в Невель — Скотницкий, в Заволочье — полоцкий хорунжий Голубицкий. Г. Валуеву был послан приказ идти к Пскову, «чтобы эту крепость под власть его королевской милости приводить»[1087].
Изменилась в пользу короля и ситуация на юге. Посланный в конце 1610 г. под Серпухов с отрядом ротмистра Христофора Высочинского кн. Юрий Никит. Трубецкой добился того, что население этого города принесло присягу Владиславу[1088]. Вскоре после этого 11/21 декабря в Калуге татарами был убит Лжедмитрий II, и начался распад его лагеря[1089]. Уже на следующий день после убийства один из ближайших сподвижников «царя» кн. Григорий Петр. Шаховской предложил калужскому «миру», что он поедет в Москву с «повинной»[1090]. Его предложение не было принято, и в Москву были посланы другие лица — стольник Михаил Матв. Бутурлин и дьяк Богдан Сутупов. Узнав о смерти Лжедмитрия II, Боярская дума приказала кн. Юрию Никит. Трубецкому идти «ис Серпухова в Калугу»[1091].
Уже 17 декабря ст. ст. Боярская дума извещала воевод Торопца, что из бывшей столицы Лжедмитрия, Калуги, в Москву «прислали дворян и детей боярских и лутчих посацких людей с повинною челобитною». К этому же времени «добили челом» новому государю — Владиславу — такие города, как Тула, Алексин, Медынь[1092]. В разрядных записях сохранилось сообщение о посылке 25–26 декабря детей боярских приводить к присяге население Козельска и Тулы[1093]. 3 января 1611 г. присланный из Серпухова кн. Ю. Н. Трубецкой привел к присяге население Калуги