[1134]. Приверженцы короля из числа бывших сторонников Лжедмитрия продолжали получать щедрые пожалования. Так, Льву Афан. Плещееву, наделенному должностью оружничего, 24 января был одновременно установлен поместный оклад в 1.200 четвертей и пожаловано свыше 700 четвертей земли «в Бежецкой пятине ис черных волостей»[1135].
Составить цельное представление о деятельности королевской канцелярии в январе 1611 г. не так легко, так как большой реестр пожалований Сигизмунда III, использованный в предшествующих разделах работы, обрывается на записи от 9 января, и это единственная запись, датированная первым месяцем 1611 г.[1136] Правда, сохранился и опубликован содержащийся в одной из книг Литовской Метрики особый реестр с записями пожалований за этот месяц[1137]. Однако этот реестр составлялся иначе, чем предшествующий. Сохранился, а также известен по упоминаниям целый ряд королевских «листов» этого времени о пожаловании людям столичных «чинов» должностей, чинов, поместных и денежных окладов, владений (некоторые из этих документов уже упоминались на предшествующих страницах). О выдаче этих «листов» в сохранившемся реестре за январь никаких записей нет. В нем, очевидно, фиксировались лишь земельные пожалования рядовым служилым людям.
Сопоставление этого реестра с предшествующим реестром пожалований Сигизмунда III позволяет отметить одну важную особенность. Круг служилых людей, посещавших королевскую ставку, чтобы хлопотать о пожалованиях, серьезно изменился. Среди получателей королевских «листов» мы видим теперь только детей боярских из западных и северо-западных уездов Русского государства[1138]. Служилые люди других регионов перестали ездить за пожалованиями под Смоленск. В этом нельзя не видеть один из важных симптомов нарастания напряженности в отношениях между польско-литовской властью и значительной частью русского общества.
Нарастание напряженности и кризис
В августе-сентябре 1610 г. значительная часть населения России поддержала ту программу «умиротворения» страны, которая была зафиксирована в тексте августовского договора. На условиях этого договора — «по московской записи» — приносили присягу Владиславу и города юга России после смерти Лжедмитрия II. К этому времени, когда пошел четвертый месяц с момента заключения соглашения, стало становиться все более ясным, что ожидания, которые связывало с ним русское общество, не оправдываются.
Русские люди связывали надежды на прекращение Смуты и восстановление порядка со скорым приездом нового государя, но к началу 1611 г. новый государь не только не приехал, но и не было известно, когда это произойдет. В январе 1611 г. даже Боярская дума решилась обратить внимание Сигизмунда III на такое положение. Бояре писали, что «такова тяжка времени долго терпети не могут. И вам бы, великому государю… свое государское милостивое обещание делом совершите», королевича «отпустите вскоре, покаместа Московское государство конечно не разорится»[1139].
Московские «чины» рассчитывали, что польско-литовские войска помогут поскорее покончить с «калужским вором» и затем покинут русскую территорию, но и эти ожидания не оправдались. Никакого похода против Лжедмитрия II предпринято не было. Король и его окружение были даже заинтересованы во временном существовании Самозванца на южных окраинах государства, угроза с его стороны заставляла московских бояр искать поддержки у короля. Все ограничилось посылкой на границу с владениями Лжедмитрия II войск Яна Петра Сапеги, которые никаких серьезных военных действий не вели[1140].
Польско-литовские войска не только не отошли на запад, как это предусматривалось в августовском договоре, но разместились в самом центре страны — Москве. 14 октября н. ст. на содержание войска были выделены приставства на территории Замосковного края[1141]. О том, как отправленные из Москвы отряды собирали средства на свое содержание, сохранилось свидетельство в грамоте из Ярославля в Вологду: «И к нам в Ярославль с Москвы паны приезжали и кормы на нас правили нещадно»[1142]. По свидетельству С. Маскевича, сбор кормов сопровождался многочисленными актами насилия: «Вели себя так, как кому хотелось, и у самого большого боярина, если хотели, жену или дочь брали насильно»[1143]. Таким образом, офицеры и солдаты королевской армии вели себя ничуть не лучше, чем действовавшие на той же территории в недалеком прошлом войска из Тушина.
На юге, в городах по верхней Оке, стояли войска Я. П. Сапеги, вымогавшие у населения поборы, как привыкли это делать в Тушине[1144]. Во время пребывания в приокских городах, как вспоминали в начале 1611 г. князья Юрий и Дмитрий Трубецкие, эти войска «Алексин высекли и сожгли, к Крапивнеи к Белеву приступали»[1145].
В западных уездах страны содержание королевской армии также возлагалось на местное население. Так, 20 ноября 1610 г. Сигизмунд III передал полку Павла Руцкого, стоявшему в Иосифо-Волоколамском монастыре, сбор в свою пользу доходов с дворцовых сел в Волоцком и других уездах[1146]. В материалах, подготовленных для переговоров под Смоленском, отмечалось, что «Рутцкои с товарыщи и черкасы, стоя около Москвы на Волоке… многих Московского государства всяких людей побивали и грабили»[1147]. Очевидно, насилия солдат этого полка произвели особенно сильное впечатление. Для армии, стоявшей под Смоленском, также были выделены «приставства». В результате даже те местные дети боярские, которые получили грамоты на поместья от Сигизмунда III, не могли пользоваться доходами со своих владений. Один из них, И. И. Зубов, обращаясь к королю и к Владиславу, в своей челобитной писал: «наше поместейцо держат в приставстве поляки и литва… велите, государи, то наше поместейцо из приставства очистити»[1148].
Положение усугубил приход зимой 1610/11 г. на русскую территорию больших отрядов запорожских казаков, которые стали разорять южные города, присягнувшие Владиславу[1149].
Русские люди рассчитывали, что договор обеспечит не только скорый уход иноземных войск, но и сохранение территориальной целостности Русского государства в тех границах, в каких оно существовало до Смуты. Но и эти ожидания не оправдались. И после подписания договора королевская армия продолжала осаждать и штурмовать Смоленск, хотя население и власти города неоднократно выражали готовность принести присягу королевичу.
Росту напряженности содействовали, как увидим далее, проникновение в русское общество слухов, что Сигизмунд III сам хочет взять в свои руки власть над Россией, а это ставило под угрозу ее существование как самостоятельного государства.
Вызывая раздражение в обществе, действия новой власти одновременно вели к тому, что стала ослабевать поддержка, которую до сих пор ей оказывал правящий слой. Стоит отметить, что, как наиболее вопиющий пример беззакония новой власти в материалах, подготовленных для переговоров под Смоленском, приводились произведенные в начале 1611 г. назначения в приказы. Такими назначениями «достойных отецких детей… всех изо всех приказов зринули», а на их место поставили «самых худых людей, торговых мужиков детей, молодых детишек боярских»[1150]. Особенно возмущало пожалование думных чинов выходцам из купеческой среды. На переговорах 1615 г. послы с возмущением говорили, что «прислали… в казначеи кожевника детину Фетку Ондронова, в думные дьяки овчинника Степана Соловецкого да замошника Важенка да суконника Кирилка Скробовицкого, Васку Юрьева поповича и иных таких же простых худых людей»[1151]. Все эти назначения делались за взятки: «Хто даст Лву (Сапеге. — Б. Ф.) пару соболей, то дьяк думный, а хто сорок — тот боярин и окольничий»[1152]. Хотя подношения, конечно, имели место, решающей роли они, разумеется, не играли. Речь шла о передаче органов управления в руки бывших сторонников Лжедмитрия II, в преданности которых новая власть была уверена. Но это одновременно означало и оттеснение на второй план тех групп правящей верхушки, в руках которых эти органы ранее находились. Как отмечалось в тех же материалах для смоленских переговоров, А. Госевский «старых дьяков, которые были при прежних царех, всех отженул прочь, а иным ничего делать не велел»[1153]. Такое одностороннее покровительство бывшим тушинцам вело к расколу в правящем слое, часть его, оттесненная на второй план, в случае конфликта между новой властью и обществом уже могло и не оказаться на стороне власти.
О том, какой силы достигло напряжение к началу 1611 г., говорят события, происходившие в это время в Казани. 7 января в город приехал дьяк Афанасий Евдокимов, по-видимому присланный сюда на службу из Москвы[1154]. От него здесь узнали, что власть в городе находится в руках командующего польско-литовским войском А. Госевского, а не Боярской думы, и сама столица фактически оккупирована иноземным войском: пушки с городских стен перенесены в Кремль, литовские люди заняли дворы в Кремле, а их владельцев «ссылали… за Деревянной город», на воротах в Кремле, Китай-городе и Белом городе «стоят литовские люди», по улицам также «ездят на конех литовские люди, а русским людям по утру рано и в вечеру поздо ходить не велят». Одновременно дьяк сообщил, что «королевича под Смоленским нет», а бояре уговаривают патриарха, чтобы он «благословил» целовать крест Сигизмунду III.