Проведенное исследование принесло новое доказательство в пользу той уже традиционной для отечественной исторической науки точки зрения, что в осуществлении своих планов Сигизмунд III мог рассчитывать на поддержку лишь того круга лиц, которые сумели войти в состав политической элиты, воспользовавшись чрезвычайными ситуациями, возникшими в ходе гражданской войны с расколом России на два враждебных лагеря. (В первую очередь речь должна идти о людях, сделавших карьеру на службе Лжедмитрию II.) При существовании в России четкой иерархической структуры господствующего класса, положение лиц, добившихся высоких «чинов» вопреки традиционным принципам функционирования такой структуры, неизбежно оказывалось непрочным, их право на участие во власти неизбежно должно было оспариваться с разных сторон — и со стороны неудачливых конкурентов, и со стороны представителей традиционной элиты, и со стороны нижестоящих общественных кругов. Именно уязвимость их социального статуса, отсутствие поддержки в обществе и заставляли этот круг людей связывать свои надежды с утверждением в Москве польского короля.
Вопрос об оценке политики, избранной Сигизмундом III, в последние десятилетия стал предметом дискуссии в польской исторической науке. Исследователи, обращавшиеся в последнее время к рассмотрению этой политики, стали выдвигать возражения против тех резко отрицательных оценок этой политики, которые можно считать для этой науки традиционными. В свете сделанных замечаний в эти оценки действительно следует внести некоторые поправки. Во-первых, следует согласиться с тем, что после заключения августовского договора король оказался перед необходимостью решения очень сложных вопросов. Так, ему предстояло направить в страну, находившуюся в состоянии глубокого внутреннего кризиса, своего старшего сына, 15-летнего мальчика, не обладавшего никаким серьезным политическим опытом, при этом русская сторона настаивала, чтобы его не сопровождали ни польские советники, ни польское войско. Сложности дополнительно увеличивались благодаря тому, что, выступая в поход на Россию, король объявил своей главной целью возвращение Речи Посполитой таких территорий, как Смоленщина и Северская земля, утраченных Великим княжеством Литовским в войнах рубежа XV–XVI вв., в то время как согласно августовскому договору Русское государство должно было и далее существовать в тех границах, в которых оно существовало перед Смутой.
Исследователи XIX в. постоянно подчеркивали, что одной из главных причин неудачи восточной политики Сигизмунда III был его католический фанатизм, его стремление насадить в России католическую религию, чем он и оттолкнул от себя русское общество. Следует согласиться с современными исследователями в том, что во время своих переговоров с представителями русского общества Сигизмунд III не предпринимал каких-либо попыток склонить русскую сторону принять католическую религию. Не предпринималось в то время и шагов по созданию каких-либо католических учреждений на территории, занятой королевской армией. Устройство в Кремле «костела» для обслуживания нужд находившегося здесь польско-литовского гарнизона было явно результатом собственной инициативы войска, а не каких-либо шагов, предпринятых королем. Все это, разумеется, показывает, что Сигизмунд III в определенной мере считался с существующей реальностью. Однако из этого еще не следует, что религиозность короля Сигизмунда III и его религиозная политика не оказывали влияния на эволюцию русско-польских контактов в 1610–1611 гг. Для русского общества важным и принципиальным было требование, чтобы новый царь принял православие, что сделало бы его полностью «своим» для его русских подданных. Отсутствие прямого и ясного положительного ответа на это предложение не могло не вызвать отрицательной реакции русского общества и не усилить его беспокойства за судьбу своей веры. Кроме того, Россия не была отделена от Речи Посполитой китайской стеной, и о проводившейся королем религиозной политике здесь было достаточно известно, тем более что, например, в Вильне храмы были отобраны у православных с использованием вооруженной силы как раз перед выступлением короля в поход на Смоленск, а православные Виленские мещане поддерживали в эти годы оживленные контакты с русским обществом.
Главное, однако, состоит в том (и справедливые замечания критиков по отдельным сюжетам здесь ничего принципиально изменить не могут), что решение имеющихся (и достаточно серьезных) проблем король и круг его советников искали не на путях соглашения с русским обществом (или хотя бы с русским дворянством), не с помощью поисков компромисса, который мог бы удовлетворить обе стороны. Напротив, они действовали, по существу, игнорируя пожелания и требования русского общества, стараясь поставить его перед лицом совершившихся фактов. Король и его советники, судя по всему, оказались во власти иллюзии, отождествляя покорность правящей элиты, ее готовность повиноваться королевским приказаниям с покорностью всего русского общества. По-видимому, они придавали ключевое значение позиции этой элиты потому, что общество, воспитанное в условиях «тираннической» власти московских государей, по их представлениям, привыкло безоговорочно выполнять поступающие сверху приказы. И то, и другое представление явно не соответствовали российским реалиям, как они сложились в годы Смуты, и, следуя им, невозможно было добиться какого-либо реального результата. Еще более бесперспективной была попытка опираться в своей политике по отношению к России на круг людей, не пользовавшихся авторитетом и признанием в русском обществе и именно поэтому искавших поддержки у польского монарха. К этому следует добавить, что, проводя политику, не принимавшую во внимание интересы русского общества, Сигизмунд III не имел в своем распоряжении крупных военных отрядов, с помощью которых он мог пытаться силой добиваться достижения своих целей. Его армия была невелика по размерам и к тому же постоянно выражала недовольство, не получая вовремя жалованья.
Все сказанное позволяет характеризовать политику Сигизмунда III по отношению к России как непродуманную, основанную на нереальных представлениях, преследовавшую цели, недостижимые при использовании применявшихся средств и методов. Особым предметом для исследования могло бы служить выяснение того, в какой мере на выбор данной политической линии оказали влияние симпатии короля и его наиболее близких советников к абсолютизму испанского типа.
Избранная польским монархом политика (помимо того, что она была нереальной) находилась в резком противоречии с основными тенденциями развития русского общества в годы Смуты, когда все более прочно утверждалось представление, что важные политические решения могут приниматься лишь по соглашению со «всей землей» — собранием политических представителей основных «чинов» русского общества — и с его санкции. Попытки игнорировать роль «всей земли», не считаться с ее интересами закономерно привели Сигизмунда III к конфликту с русским обществом, сплотившимся для отпора его политике.
Весной 1611 г. областные и городские «миры» России вступили в переговоры между собой, достигли общей договоренности, приняли решение о совместном выступлении против главы Речи Посполитой — Сигизмунда III и сотрудничавшего с ним боярского правительства в Москве и успешно его осуществили.
Особенностью данной исторической ситуации было то, что этот всплеск активности сословных и межсословных объединений русского населения произошел не в результате осознания ими своих интересов после контактов с более развитым сословным обществом Речи Посполитой, а как их реакция на действия пытавшегося овладеть русским троном иноземного правителя, пытавшегося распоряжаться судьбами страны, игнорируя перемены, происшедшие в жизни русского общества в годы Смуты, рассматривая население России как безликую массу людей, покорно подчиняющуюся вышестоящим приказам.
Весной 1611 г. стал ясным полный провал восточной политики Речи Посполитой в плане достижения ее наиболее далеко идущих стратегических целей — подчинения Русского государства польско-литовскому политическому влиянию. Ответственность за такой исход событий несут король Сигизмунд III и его советники. Именно избранная ими линия действий привела к тому, что русское общество сплотилось для борьбы с Речью Посполитой. Хотя вплоть до заключения в 1619 г. Деулинского перемирия часть правящих кругов Речи Посполитой питалась иллюзиями, что ход событий еще можно изменить, в конечном итоге и для них стала ясной нереальность таких представлений. Характерно, что, когда в начале 30-х гг. XVII в. началась очередная война между Россией и Речью Посполитой, с польско-литовской стороны не было предпринято никаких попыток побудить русское общество подчиниться власти «обраного царя московского» Владислава, который тем временем занял польский королевский трон.
Приложение.Образ поляка в древнерусских памятниках о Смутном времени
При изучении истории межэтнических отношений обоснованно уделяется особое внимание изучению этнических стереотипов, сложившихся в сознании того или иного народа определенных устойчивых представлений о другом народе. Их исследование необходимо уже хотя бы потому, что (независимо от их соотношения с реальностью) эти стереотипы не могут не налагать сильный отпечаток на поведение тех людей, в сознании которых они присутствуют. Среди таких стереотипов, присутствовавших в сознании русского общества ХVІ–ХVІІ вв., наиболее важное место занимали представления о главных западных соседях России — поляках, мощным толчком для формирования которых послужили контакты населения России и Речи Посполитой в годы Смуты.
В отечественной литературе изучению стереотипов поляка до недавних пор не уделялось значительного внимания. В настоящее время положение изменилось. Появились работы, в которых мы находим удачную характеристику главных черт образа поляка в сознании русского общества XVII в., основанную на изучении не только источников, созданных в сравнительно образованной среде (литературных произведений), но и фольклорного материала