Однако, как известно, король Сигизмунд III и его окружение не захотели следовать условиям заключенного под Москвой соглашения. Введя в Москву польский гарнизон и подчинив находившееся там боярское правительство, король настойчиво добивался и сдачи осажденного польскими войсками Смоленска, и подчинения всего Русского государства своей власти. Одним из первых проявлений нараставшего сопротивления русского общества такой политике стало восстание в Москве, завершившееся жестоким разорением русской столицы польским гарнизоном.
В результате обвинения в адрес поляков, выдвигавшиеся в агитационных кампаниях правительства Шуйского, приобрели пугающую реальность. Стереотип зажил новым, еще более ярким содержанием в сочинениях безымянных публицистов, призывавших на рубеже 1610–1611 гг. русское общество к борьбе с интервентами и русскими изменниками.
Конкретно необходимость такой борьбы обосновывалась в этих сочинениях по-разному. Одному из таких воззваний была придана форма грамоты от «смольнян» в Москву[1382]. В этой грамоте уже находившиеся некоторое время под властью польского короля жители Смоленщины сообщали в Москву, что с ними происходит и что ожидает в будущем жителей других областей России, если они не поднимутся на борьбу.
«Мы и вы», говорилось в грамоте, вступили в соглашение с «литовскими людьми» «для избавления душ своих, чтоб не отбыть православного крестьянства в Латынство и в конечной погибели и в посечении, во плененье не разведеным быть»[1383]. Уже здесь в этой начальной части «грамоты» четко обозначается опасность, угрожающая со стороны «литовских людей» — завоевание страны, порабощение населения, принуждение к принятию «чужой» веры. Далее сообщается, что когда смольняне «из своих розорених городов и уездов» отправились со своими просьбами к королю под Смоленск, то «ни малыя милости и пощаженья не нашли». Церкви «разорены», образы святых «поруганы». Попытки выкупить родственников, находившихся в плену в Речи Посполитой, закончились тем, что средства, собранные для выкупа, «все разграбили». Мы, заканчивалась начальная часть воззвания, «не противились» и теперь «все погибли и в вечную работу и в латынство пошли».
Что же хорошего могут ожидать жители Москвы, которых польские и литовские люди «зовут себе противниками» и «врагами»[1384]. Договор об избрании Владислава выполнен не будет, так как «у Литвы на соимище» «положено на том, чтоб вывесть лучших людей и опустошить всю землю и владеть всею землею Московскою»[1385].
Характер употребленных здесь выражений позволяет предполагать, что автору воззвания был известен текст письма Анджея Отиевского или какой-либо подобный документ.
Воззвание заканчивалось призывом подняться на войну, «покамест еще свободны, а не в работе и не в плене разведены»[1386].
В этом тексте образ жителя Речи Посполитой как «иноверца» и агрессора, от которого исходит смертельная опасность для тел и душ русских людей, был сформулирован еще более четко, чем в грамотах Василия Шуйского 1608–1609 гг.
Аналогичный образ, но обрисованный, пожалуй, еще более яркими красками, обнаруживается на страницах написанной тогда же «Новой повести о преславном Российском царстве»[1387].
Судя по имеющимся в тексте указаниям, ее автор занимал достаточно высокопоставленное положение в боярском правительстве в Москве[1388]. Благодаря этому он смог узнать о тайных планах захвата Москвы, а затем и всей страны Сигизмундом III. Целью его сочинения стало открыть глаза русским людям на грозящую опасность.
Само соглашение об избрании Владислава автор «Повести» не порицал. Он прямо писал, что русские послы отправились под Смоленск «на добрейшее дело, на мирное совещание и на лучшее уложение»[1389]. Русские люди надеялись, указывал он, что принц, избранный «за величества рода», приняв православие, сможет «злаго прирожения забыта» и стать добрым правителем «Российского царства», а польско-литовские войска прекратят военные действия и покинут русскую территорию[1390]. Однако надежды на это оказались тщетными.
Русские люди допустили ошибку, предположив возможность каких-либо добрых поступков со стороны короля и его подданных. Ведь это — «враги и злые волки», которые «от давных лет мыслят на наше великое государство… како бы им великое государство похитити и вера христианская искоренити»[1391]. Чтобы достичь своих целей, они обманывают русских людей, обещая прислать Владислава, но их действительной целью является завоевание и покорение России: «Сопостаты наши… хотят нас конечно погубити и под меч подклонити и подружня наша и отроды в работу и в холопи поработити и прижитие наше пограбити, горше всего и жалостнее — святую нашу непорочную веру вконец искоренити и свою, отпадшую, учинити, и сами в нашем достоянии жити»[1392]. Насилия польских солдат из московского гарнизона, которые убивают людей, присваивают чужое имущество, оскорбляют женщин, «поругаются» образам Христа и Богоматери, — наглядное свидетельство того, что ожидает в будущем всех русских людей[1393].
Автор «Повести» подчеркивает связь захватчиков с «антимиром», в котором господствуют враждебные Богу силы зла.
Король и окружающие его люди не только «иноверные», но и «безбожники»[1394], королю служит «бесовское» воинство[1395], сам король, злонравный и жестокий, сравнивается с адским «змием» и с самим Сатаной[1396]. Из всего этого следовал вывод, четко сформулированный в самом начале произведения: надо подняться на борьбу «за православную веру… и за свои души и за свое отечество и за достояние, еже нам Господь дал»; лучше «славная смерть», «нежели зде — безчестное и позорное и горкое житие под руками враг своих»[1397].
В один ряд с этими текстами можно поставить написанный в середине 1612 г. «Плач о пленении и конечном разорении Московского государства»[1398].
В этом произведении не менее сильно, чем у его предшественников подчеркивается, что поляк — «иноверец», житель «антимира», где господствуют силы зла, «понеже николи причастия несть тме ко свету, ни Велияру ко Христу». Поэтому Сигизмунд III посылает в Россию «бесояростное» войско, а во главе его «бесодерзостного» гетмана[1399]. Именно в связи с этим он гораздо более подробно, чем авторы других текстов, останавливается на теме «поругания святынь». Посланное королем в Россию войско «святыя великия лавъры разруши и нетленная и честнейшая по успении телеса святых от благочинне устроенных рак изъверг»[1400]. С вступлением польско-литовского войска в Москву поругание святынь началось и там, захватчики «живописанныя иконы владычние и Богоматере Его и святых угодников Его на землю повергоша». Особенно подробно автор говорил о надругательствах над гробницей Василия Блаженного: его раку «разсекоша на многие части» и сдвинули с места гроб с останками святого, в храме над останками поставили коней и «с женообразными лицы и безстудне» совершали на этом месте «блудное скаредие»[1401].
Автор «Плача», как представляется, неслучайно так подробно остановился на этом мотиве. Поругание святынь было наиболее показательным, наглядным свидетельством «бесовской» природы польско-литовского войска. Поэтому же он отметил и такую деталь их внешнего вида, как «женоподобные лица», что свидетельствовало о греховном желании изменить облик, данный Богом[1402].
Даже во время высокого подъема патриотического движения в 1611–1612 гг. не все в русском обществе считали польских и литовских людей главными виновниками постигших Россию бедствий. Так, для автора «Повести о некой брани» польские и литовские люди также «богоотступники и враги Креста Христова», но главное зло, это — казаки, которые выдвинули Лжедмитрия II, «хотя Московское государство разхитити», они призвали к себе на помощь поляков, «литву» и «черкасов запороских»[1403].
Однако разобранная группа текстов отражала представления, решительно возобладавшие в русском обществе, о чем говорит воспроизведение тех же оценок и доводов в грамотах сначала Первого, а затем Второго ополчения[1404].
Характерным примером может служить грамота Первого ополчения от 11 апреля 1611 г. Ее авторы называли польских и литовских людей «вечными врагами и богоборцами», которые «Московское государство выжгли и высекли», надругались над мощами святых, разбив их гробницы, «и в церквах для поруганья лошади поставили»[1405].
Дальнейшее осмысление и переосмысление стереотипов, сложившихся в годы Смуты, имело место в целом ряде произведений, созданных уже в 20-е — начале 30-х гг. XVII в. после заключения мирного соглашения между Россией и Речью Посполитой, когда появилась возможность посмотреть на происходившее с определенной исторической дистанции. Сложившиеся в итоге предоставления о поляках и их роли в событиях оказались далеко не одинаковыми в разных кругах русского общества.