Наконец он понял. Стол! Огромный, чуть не полкомнаты занимающий. Из лакированного дерева, с мощной столешницей, обитой зеленым сукном. Таких столов не было в обычных домах, зато лейтенант насмотрелся на них в государственных учреждениях. И почему-то всегда он чувствовал исходившую от этих столов угрозу. Как будто в них хранилось что-то секретное, но именно его, Соколова, касавшееся.
– Гигант! Как же ты его в дверь втащил? Стену, что ли, ломал?
– Зачем? – скромно сказал Дима. – Я его собрал. После войны разные бесхозяйственные чиновники списывали и выбрасывали казенную мебель, которую испортили немецкие оккупанты. Что-то по домам растащили, что-то сожгли. А этот стол я по частям собирал. Он удобный! Много книг и тетрадей можно одновременно на нем держать. Карту разложить. Я даже гимнастикой на нем занимаюсь и сплю иногда.
– Спишь?!
– Чернышевского читали? Как Рахметов на гвоздях спал.
– Ну, Рахметов к пыткам готовился…
– Это лишнее. Но хорошая осанка для будущего офицера не лишнее.
– Молоток! – похвалил его Максим.
Он взял со стола листок, прочитал начало и обомлел.
«Список лиц, в основном несовершеннолетнего возраста, спрятавших в своих домах и на земельных участках, а также прилегающих территориях взрывоопасные вещества и устройства: порох, динамит, гранаты (в том числе противотанковые), пистолеты различных калибров и патроны к ним немецкого и советского производства…»
– Димочка, – обалдело говорил Соколов, тыча пальцем в несколько мужских фамилий, чьи даты рождения указывали на то, что это далеко не дети. – Ты понимаешь, что этим мужикам светит?
– Это не наша забота.
– Ну хорошо… Но ты уверен в своем списке?
И тогда Палисадов впервые ухмыльнулся своей фирменной улыбочкой, которая потом всегда так коробила Максима Максимыча. Столько в ней было откровенного презрения к простому человеку.
– Видимо, товарищ лейтенант, Ада Васильевна недостаточно вам рассказала про меня. Или вы ее плохо слушали.
Палисадов достал из стола и развернул перед Соколовым большой лист ватмана, на котором с прекрасным знанием картографии были отмечены места взрывоопасных захоронок.
Операцию «Крот» провели в течение одного утра. Список Палисадова оказался точен на девяносто девять процентов. В областном НКВД, естественно, поинтересовались, откуда у Соколова такой информатор. Соколов рассказал о Палисадове.
– Не понимаю, – задумался допрашивавший его полковник. – Думаешь, мы твоего хлопца не знаем? Но почему он сразу к нам не пошел? Почему Аделаидке не сообщил? Почему он к мелкой сошке, извини, обратился?
– Почему? – тоже спросил Максим.
– Вот я и думаю… Непростой это парень, ох непростой! Ты держи с ним ухо востро, лейтенант!
Перейдя на работу в УГРО, Соколов вызвал к себе Палисадова и сказал, что в его информаторстве больше не нуждается.
– Почему? – без обиды спросил юноша.
– Потому что по нашей работе информаторам не только морды бьют. Их режут. А мне тебя жалко. Парень ты смышленый, отличник учебы и… тому подобнее. Заканчивай школу, послужи в армии. И – поступай в институт.
– В юридический, – добавил Палисадов.
– Валяй в юридический! Характеристикой мы тебя обеспечим. Молодым везде у нас дорога…
– Максим Максимыч… – замялся Палисадов, и в глазах его мелькнула обида. – За что вы меня так не любите?
– С чего ты взял? – смутился Соколов.
– Чувствую.
Максим вздохнул.
– Не люблю, верно! И тебя, и всю породу вашу. Потому что вы хотите над людьми верховодить и ради этого на все пойдете. Ты уж меня прости, сынок!
– Ничего, – улыбнулся Дима. – А я вас, Максим Максимыч, наоборот, уважаю. Как вы думаете, зачем я вам тот список подкинул? Без него работать бы вам с малолетками по гроб жизни.
– Ну-ну? – заинтересовался Соколов.
– В вас есть какая-то сила. Я вам даже завидую. Но я ваши возможности знаю. Вы обычный опер и выше капитана никогда не подниметесь.
– Не всем в генералах ходить. А ты, Дима, будешь генералом?
– Вы в этом сомневаетесь?
– Дай Бог нашему теленку волка съесть…
– Напрасно смеетесь. Я обязательно буду генералом. Но сама по себе карьера для меня ничего не значит. Просто я не хочу всю жизнь оставаться в этом дерьме.
– Как ты сказал?
– В этом дерьме. Есть другая жизнь – чистая, красивая! Там люди выглядят иначе. Они даже пахнут по-другому.
– Одеколоном «Красная Москва»?
– Да что вы можете об этом знать!
– Так я, Димочка, до Варшавы дошел.
– Ничего вы не знаете! А я знаю! Я это каждую ночь во сне вижу! А проснусь, передо мной стена с клопами, и мамаша стоит (хотя я ей запретил входить без стука!), и крестит меня, и бормочет что-то! Думает, что я сплю. А мне стыдно ей в лицо смотреть! Мне ее ударить хочется!
– Дима!
– Да, ударить, ударить! Вот так, вот так! – выкрикивал Палисадов, размазывая кулаком в воздухе невидимое родное лицо. И тогда Соколов впервые пожалел Палисадова. А напрасно.
Через семь лет двадцатипятилетний красавец-атлет Дмитрий Леонидович Палисадов блестяще закончил Московский юридический институт и показал миру свои крепкие зубы. Он с наглым расчетом женился на некрасивой («страшненькой», как о ней говорили) дочери декана следственного факультета Ирочке Кнорре. Надо ли говорить, что Ирочка, с детства считавшаяся гадким утенком, влюбилась в Димочку без памяти и, как это бывает в подобных случаях, даже значительно похорошела. Через неделю после свадьбы она намекнула отцу, что ее муж грезит аспирантурой. Но Иван Филиппович, сразу невзлюбивший зятя, закусил удила.
– Пусть поступает, – сказал он, – но не на мой факультет.
– Но, папочка…
– Ирочка, ты же знаешь, что мы, Кнорре, юристы уже в третьем поколении. И мы всего в жизни добивались сами. Почему Дима должен начинать иначе?
– Потому что это мой муж!
– Этого еще недостаточно.
Иван Филиппович хорошо понимал, что Палисадов грубо и бессердечно использует его дочь. И все-таки не без его участия Палисадову предложили теплое место в районной прокуратуре Подмосковья. Но теперь уже зять закусил удила. Он заявил, что отправляется по распределению в родной Малютов, где живет его мать. На перроне Курского вокзала Ирочка безутешно рыдала, временами бросая на мужа вопросительные взгляды: может, они все-таки останутся в Москве? После отъезда молодых с Иваном Филипповичем случился первый инфаркт.
Так Палисадов снова оказался в Малютове и быстро дослужился до старшего следователя. Ирочке Палисадовой этот тихий сонный городок с его не ярким по внешности женским населением даже понравился…
Вот только родить она почему-то не могла.
Три мушкетера
Корреспондент газеты «Правда Малютова» Михаил Ивантер бежал к Палисадову, на ходу доставая ручку и блокнот. Сумка у него была большая, кожаная и потертая, с какими ходят на задание старые опытные фоторепортеры. Только вместо шикарного «Зенита-Е» в ней лежала постыдная для профессионала «Смена-М». Но импортная шариковая ручка из правой руки его торчала, как пистолет. Этим оружием он и нацелился на майора Диму.
– Дмитрий Леонидыч! Несколько слов для прессы!
Майор отвернулся:
– А ну, брысь отсюда… мелочь!
Это была его ошибка.
– Как вы сейчас сказали? – сузив миндалевидные глаза, спросил Мишка. – Как вы назвали работника партийной печати?
– Ты – работник партийной печати? – ошалел от такой наглости майор, глядя на коренастого, но невысокого Ивантера сверху вниз. – Ты студент, молокосос…
Но тут он заметил, что Михаил что-то пишет в блокнот.
– Эй, постой! Ты чего там пишешь?
– Видите ли, товарищ Палисадов, – задумчиво произнес Ивантер, не отрываясь от блокнота, словно стенографировал собственную речь. – В последней передовой статье в «Известиях» главный редактор отмечает вопиющие случаи отказа отдельных государственных чиновников от контактов с прессой. Под разными предлогами они избегают общения с журналистами. Почему? – задается законным вопросом главный редактор.
– Понял! – Палисадов одобрительно засмеялся. – Про статью врешь, я «Известия» регулярно читаю. Но парень ты хваткий! Пошли, поговорим!
– Дадите интервью?
– Пошли-пошли…
Вернувшийся Ивантер сиял, как новенький самовар.
– Видал? Как я его! Штурм и натиск! Редактор сдохнет от злости, но интервью с Палисадовым поставит на первую полосу.
– Что он тебе сказал? – с завистью спросил Востриков.
– Так, болтовня, демагогия… Но это неважно. Важно засветиться на первой полосе. Эх, Аркашка! Разве об этом мы мечтали, когда за одной партой сидели? Помнишь, ты – Холмс, я – Ватсон? Послушал тебя, пошел в газетчики. Но я не жалею! Без запаха типографии уже не проживу.
– И я, – грустно сказал Аркадий. – В нашей работе тоже, понимаешь, особый запах есть.
– Крови? – с уважением спросил Миша.
Востриков дипломатично промолчал. Что он мог сказать? Что вся его работа под руководством Палисадова свелась к рутинной писанине?
Михаил мечтательно закатил глаза:
– Нужно свое расследование проводить! Без Палисадова и Максимыча. Я в нашем городе каждую собаку знаю. Плюс твой следственный опыт. Пока твой босс с этим делом по старинке возиться будет, мы свой материал соберем. Одну копию – в газету, другую – в прокуратуру. Так во всех нормальных странах делается.
– У меня есть теория на этот счет, – подхватил Востриков. – Я ее однажды Кнорре изложил, и он мне ответил так: «Все это бред, юноша, но что-то в этом есть». Кнорре – это наш декан. Умный человек, хотя и тесть Палисадова. Теория в том, что преступление как бы с другого конца раскрывается. Сначала преступление надо в своей голове сочинить. Как роман. Ты о преступнике еще ничего не знаешь. Жертва тебе известна в общих чертах. Но в голове твоей все события уже выстроились.
– Гипотеза?
– Нет! Гипотезы возникают на основе фактов. А это свободная фантазия. Вот как бы ты сам это убийство совершил?