– Поп сказал? Ну, это у них профессиональное. Ты можешь себе представить дантиста, который признает, что у его пациента абсолютно здоровые зубы? Или психиатра, который не найдет в тебе ма-а-ленького психического заболевания?
– Вчера Барский рассказал нам сюжет рассказа, который ты сочинил «под Достоевского».
– Терпеть не могу Федора Михайловича! Гнусный, патологический тип!
– Ты слишком много ругаешься. Ты не такой, каким стараешься казаться.
– А ты такой? – Сорняков схватил Джона за грудки и притянул к себе, противно дыша в его лицо блевотным перегаром. – А они (он показал на Варю и Славу) такие? А Барский? Палисадов? Перуанская? Все хотят казаться лучше, чем они есть. А я не хочу, слышишь! Я не хочу, живя на помойке, бриться и надевать смокинг. Вот ты… Скажи честно: когда ты увидел Варьку, мокрую и почти голую, в черных трусах, ты о чем думал? Как хорошо бы, чтобы нас с Крекшиным не было или чтобы ты на месте Крекшина оказался? А еще лучше – затащить ее, голубушку, в кусты и поставить в третью позицию. Ты этого хотел, а Сидор это делал. И делал когда хотел. Какое же принципиальное различие между вами?
– Ерунда… – пробормотал Половинкин.
– Ерунда? А когда ты у Варьки в комнате в трусах сидел, зачем ты свою елду рукой прикрывал?
– Ты подсматривал? – поразился Джон.
– Ну я писатель, мне как бы положено…
Половинкин сжал кулаки и пошел на Сорнякова.
– Но-но! – предупредил Сорняков, отступая и выставив руки с растопыренными пальцами. – Я не Сидор! У меня разряд по карате. Не нужно заставлять Варьку снова работать.
Половинкин остановился.
– Я понял тебя. Ты меня провоцируешь. Ничего у тебя не выйдет. Все равно ты хороший человек!
– Заткнись! – завизжал Сорняков. – Я свинья! Я циник! Я у собственной матери квартиру в Костроме отобрал, чтобы себе в Москве купить. Она теперь у сестры живет. Сестра нищая, муж ее пьет и мать мою бьет, а я ей ни копейки денег не посылаю, хотя у меня их куры не клюют.
– Врешь! – тоже закричал Джон, приходя в веселое возбуждение. – Ты всё врешь!
– Вру, – согласился Сорняков. – Про мать вот соврал. А зачем?
– Потому, что ты сам себя боишься. Правильно Петр Иванович говорил: нельзя так себя истязать.
– Петр Иванович?.. – задумался Сорняков. – Ах да, поп! Слушай, вы это с ним серьезно? Вас что, серьезно волнуют мои комплексы?
– Не комплексы, картонная мудилка, – сказал Половинкин, – а ты сам, какой ты на самом деле!
– Ладно, я подумаю… И знаешь… я не буду тебе свой роман передавать. Не нужно тебе это читать. Я его лучше попу подарю. Айда догонять молодоженов!
– Молодоженов? – на ходу спрашивал Половинкин. – Ты думаешь, они поженятся? Но ведь у Вари…
– Ребенок от Сидора? Да, она ребенка не вытравит. Ну и что? Славке это только по кайфу. Он спит и видит, как бы ради Вареньки пострадать.
Рожицына и Крекшин дожидались их за воротами сада. На лице Крекшина было выражение серьезности и ответственности, которое очень не шло ему. Варя смеялась, как показалось Джону, фальшиво.
– Вообразите, мальчики! – сообщила она. – Слава предложил мне руку и сердце!
– Что я тебе говорил? – шепнул Сорняков и громко произнес: – Поздравляю вас, дети мои!
– Во-первых, перестань делать вид, что тебе смешно, – строго сказал Крекшин, снова делаясь похожим на раненого комиссара, – потому что тебе не смешно. Во-вторых, еще раз, при свидетелях, предлагаю: выходи за меня замуж.
Рожицына перестала смеяться.
– Но ты же… Ты же знаешь…
– Эх, Варюха! – Сорняков обнял Рожицыну за плечи. – Кто же в Москве не знает, что ты брюхатая?
– Подожди, – нахмурилась Рожицына. – И Сидор знал?
– Конечно.
– А кто ему сказал?
Лицо Крекшина пошло красными пятнами.
– Заткнись! – крикнул он Сорнякову.
– Сам заткнись, – трезво сказал Сорняков. – Давно тебя, Варенька, хочу спросить. Вот ты такая умная, но почему же ты такая дура? Конечно, мне на этого подлого человека (он небрежно показал на Крекшина) наплевать. Но по-человечески все-таки обидно. Ты из кого себе подружку сделала? Ты кому секреты доверяла? Смотри, до чего ты нашего Ромео довела. На нем лица нет! Голова обвязана, кровь на рукаве.
– Я убью тебя! – завопил Крекшин.
– Вот, Варвара, – иезуитски-назидательным тоном продолжал Сорняков. – Довела человека. Регулярно кого-то убивать хочет.
– Славочка, я не зна-ала! – заплакала Варя. – Что же ты, дурачок, мне ничего не сказал?
– Ты, Варя, не смотрела фильм Кончаловского «История Аси Клячиной, которая хотела выйти замуж, но не вышла, потому что гордая была»? – спросил Сорняков.
– Смотрела.
– Это Андрон про нашего Славу снял. Он сам мне это сказал.
– Чушь какая! – сказала Варя, испуганно глядя на Сорнякова. – Когда Кончаловский это снимал, Слава был еще ребенком.
– А он и сейчас ребенок. Лично я не советовал бы тебе выходить за него замуж и брать на себя ответственность за второе дитя. Но если ты не сделаешь это, он или Сидора убьет, или себя убьет, словом, непременно кого-то убьет. Я даже не уверен, что мы живыми доберемся до метро.
– Я согласна! – воскликнула Варя.
Сорняков отвесил ей земной поклон:
– Спасибо тебе, добрая женщина!
Крекшин глупо улыбался…
– Насладись зрелищем, американец, – заявил Сорняков. – Картина Репина «Сватовство майора». Девушка в ужасе рвется от жениха, ее удерживает родня, а злодей сладострастно крутит усы, вожделея к ее невинной плоти.
– Во-первых, – сказала Варя, – это не Репин, а Федотов. Во-вторых, я не девушка. В-третьих, никакой «плоти» я до родов не допущу.
– Боже, Варвара! – паясничал Сорняков, изображая на лице священный ужас. – Как ты могла такое подумать!
Крекшин шагнул к Сорнякову и крепко обнял его.
– Спасибо, Витька! Прости!
– То-то, болван, целуй ручку у барина, – добродушно ворчал на него Сорняков. – Это тебе не дискотеки на армянском кладбище устраивать.
– Неужели это правда? – спросил Джон.
– Что? – не понял Сорняков.
– Дискотека на армянском кладбище.
Сорняков с заговорщическим видом подмигнул:
– А то!
Половинкин спасает революцию
Из-за поворота вылетела старая проржавевшая «шестерка». На полном ходу, противно взвизгнув тормозами, она остановилась, и из нее выскочил небритый широкоплечий парень в камуфляжной форме. Не обращая внимания на остальных, он бросился к Крекшину:
– Сильно зацепило, братишка?
– Бандитская пуля, – пошутил Крекшин.
– Вот гады! – возмутился десантник. – Уже по народу стреляют! Ничего! На всех патронов не хватит!
– Постой, – заволновался Сорняков. – Ты о чем, десантура?
Парень смотрел на него как на сумасшедшего.
– Не понял… Вы что, не знаете ничего?
– Нет, – хором ответили все четверо.
– А откуда кровь?
– У нас дуэль была, – снова хором сказали они.
– Какая дуэль! Больше делать не хрена! Слушайте сюда! Ночью совершен государственный переворот. Горбачев арестован. К власти пришел ГКЧП… Тьфу, и не выговоришь сразу! Демократия в опасности!
Первой очнулась Варя.
– Раненых много? – деловито спросила она.
– Про раненых ничего не знаю, – вздохнул парень, – но танки уже в центре Москвы. Наши ребята двинули к Моссовету и Белому дому. Ельцин не признает режим и призывает к всеобщей забастовке. Наверняка придется обороняться. У меня багажник забит канистрами с бензином.
– Зачем? – осторожно спросил Сорняков.
– Танки жечь, голуба… Ну, кто со мной?
Все двинулись к машине. Джон остался на месте.
– Ты не с нами, Джон?
– Какой Джон? – недовольно спросил десантник. – Американец? Не нужно! Потом будут говорить, что сопротивление организовало ЦРУ. Давай, брат, в свое посольство дуй. Хотя… черт! Ваше посольство как раз рядом с Белым домом.
– Я русский, – сказал Половинкин.
– Ладно, капитан Америка, полезай и ты в машину! – засмеялся парень. – Ты кто, журналист? Останешься жив, расскажешь о нас свободному миру.
Они летели по Садовому кольцу с противоестественной скоростью. На Смоленской площади их пытался остановить гаишник, но десантник показал ему через стекло средний палец. В центре было многолюдно. По Тверской ходили троллейбусы. Мимо памятника Пушкину буднично сновали люди. Лицо поэта казалось надменным.
На Манежной уже собралась толпа. Никто не кричал, но все громко переговаривались. Мелькали лозунги: «Фашизм не пройдет!», «Пуго, Язова, Крючкова под суд!» Десантник исчез, отыскав в толпе своих ребят.
– Славик, – спросил Сорняков, – какого хера мы сюда приехали? Скажи честно, тебе не до фонаря вся эта свобода и демократия?
– Наверное, нет… – неуверенно отвечал Крекшин. – Меня когда-то из комсомола выперли, потом в институт из-за этого не принимали…
– Тогда ладно! – сказал Сорняков и неприятно заржал. – Тогда ляжем под танки. И пускай гидра контрреволюции захлебнется нашей горячей молодой кровью. И как один. Умрем. В борьбе. За это. Свинство.
– Не паясничай! – возмутилась Рожицына. Ее лицо стало красным и некрасивым. – Мальчики! Сегодня решается выбор России! От поведения каждого из нас зависит ее судьба!
– Мне с прибором положить на Россию, – ворчал Сорняков. – О чем я сейчас мечтаю, так это поменяться паспортами с Джоном и махнуть в Америку. Э-эх! Сидеть бы сейчас в Нью-Йорке перед телевизором, нормально обжираться попкорном и наблюдать по Си-эн-эн за этим идиотизмом! До чего я обожаю все виртуальное и ненавижу то, что есть на самом деле! Сначала дуэль, теперь эта революция гребаная. Пойду-ка я пошакалю на предмет водочки.
Он нырнул в толпу и вскоре появился с бутылкой водки. Сковырнул с горлышка пробку, понюхал содержимое и сморщился.
– Паленая, как и эта революция! Вот вспомните мое слово, постоим тут полдня и разойдемся. А ГКЧП нормально договорится с Горбачевым.
– Танки! – закричали в толпе.
Несколько сотен человек бросились к правому крылу гостиницы «Москва». Увлеченные общим потоком, Джон и Варя оказались среди них. Сорняков и Крекшин отстали. По проспекту Маркса двигалась колонна бэтээров, оглушительно стреляя выхлопными газами.