о! А на изнанке – что? А вот что: поверьте в Христа, как я в Него поверил, и будет вам хорошо, как мне! А в это время девицы с голыми ногами буклеты раздают. Из которых видно, как хорошо стало этому проповеднику. Дом у него на английской лужайке, семья многодетная, солнышко светит… Невольно позавидуешь! Но, позавидовав, задумаешься: что-то в тебе не то, голубчик! Не так жили святые отцы, да еще и до последнего вздоха великими грешниками себя считали.
– Есть русская поговорка: «Смирение паче гордости»…
– И соглашусь с вами! Нам, русским, это очень свойственно. Но только гордость за свою лужайку, за процветание свое никогда смирением стать не может. Вот батюшка Иоанн Кронштадтский… Силой веры мертвых к жизни возвращал и все же просил народ за него, грешного, молиться.
– Неужели вы верите в воскрешение из мертвых?
– Как не верить, если сами апостолы нам примеры оставили.
– Но история о воскрешении Лазаря – это притча!
– Но тогда, по-вашему, и все Евангелие – только притча? Муки Христа, и Крест, и уксус вместо воды? Нет, милый! Меня такая аллегорическая вера не устраивает. Я в этом эгоист. Я в настоящее Воскресение верю. И настоящего спасения жажду…
– И для этого вы перешли в православие?
– Намек понял, – ответил Петр Иванович, нисколько не обидевшись. – Из комсомола перешел, вы хотите сказать? И знаете, вы правы! Именно из личного эгоизма я и стал верующим. И еще потому, что однажды очень сильно испугался. А было это в шестьдесят седьмом году. Хотите послушать?
– Да!
– Именно шестьдесят седьмой год, пятидесятилетие революции. Во-первых, я узнал, что моя мать (она работала партийным секретарем на фабрике) меня при рождении тайно крестила. Про это мне наш священник Меркурий Афанасьевич Беневоленский рассказал. Царство ему Небесное, неиссякаемой веры и душевной теплоты был человек! Попросил я у него святцы, посмотрел и ахнул! Она мне и имя по святцам дала! Кинулся я к матушке. Она – в слезы. Прости, говорит, меня, Петруша, дуру старую! Я сама в Бога не верю, а тебя крестила на всякий случай. Задумался я. И понял. Вот настоящая мать! Сама в Бога не верит, а сыночка – на всякий случай! – под Его опеку пристроила. Тут рассуждение чисто материнское. Вот помру я, кто о Пете позаботится? Жене сына ни одна мать до конца не доверит.
Петр Иванович задумался.
– Первым спасенным стал разбойник, распятый на Голгофе рядом с Христом. Но куда, скажите, было разбойнику деваться с этого креста, который еще и позорным считался в Риме? Или в прах, в ничтожество, или… в Царство Небесное. Одна очень слабая надежда. Вот он и взмолился распятому рядом странному человеку, который называл себя Сыном Божьим: «Господи, помяни меня во Царствии Твоем!» Не думаю, что разбойник по-настоящему в Него верил, но лучше уж так, чем никак. Однако Господь пожалел его, потому что Сам в это время страдал, Сам душевно ослабел и даже молил Отца пронести сию чашу мимо. И ведь знал Христос, что из одного только испуганного эгоизма человек к Нему обращается, ради последней, призрачной надежды на спасение. Но ведь не только простил, а в рай с Собой взял…
– Как вы стали священником?
– Комсомолил, значит, я в Малютове, – бодро продолжал Чикомасов, – ревностно комсомолил. Но не подличал! Городок наш тихий, весь на виду, как все старинные русские города, коих великое множество. Они, Джон, и есть Россия, а не то что вы в Москве видели. Комсомолил я, пока не стал у нас прокурором Дмитрий Леонидович Палисадов. Или, как мы его про себя называли, – майор Дима.
Чикомасов перешел на шутливый былинный слог:
– Как назначили его прокурором, не стало в Малютове никому житья. Словно дракон в нашем городе поселился. Он требовал ежедневных человеческих жертв. Взвыли мужики, зарыдали жены, застонали красны девицы! А что делать? Силен драконище, жесток и ненасытен!
– Да что же он делал? – удивился Половинкин, вспоминая лощеного Палисадова.
– Заснул пьяный мужик в риге с папиросой в зубах, спалил ее и сам чуть не сгорел. Риге той грош цена, и готов ее мужик своими силами восстановить. Ан нет! Палисадов требует «статьи». Ему говорят: «Дмитрий Леонидыч, побойтесь Бога! Барское ли дело сгоревшими сараями заниматься?» Он: «Нет! Налицо факт сознательного вредительства!» И так, подлец, дело повернет, что не успеет мужик протрезветь, а его уже в колонию упекли. А дома жена и трое, к примеру, детей.
– Но зачем?
– Не от злости, нет. Палисадов не злой человек. Просто у него Бога в душе нет. Пусто там, холодно… Вот эта пустота и нуждается в какой-то пище. Это и есть тот дракон, который в майоре Диме сидит. Впрочем, теперь он генерал Дима.
– Вы думаете, он делал это ради карьеры?
– И ради карьеры тоже. Палисадов из той породы службистов, которых даже начальство побаивается. У всех ведь грешки. И все знают, что эти грешки у Димы в особом сейфе хранятся, а ключ от сейфа всегда с собой. Ну и, сами того не желая, двигают его наверх, от себя подальше.
– Но при чем тут церковь?
– Бог все видит, – возразил Чикомасов, – и каждому, по грехам его, поводыря дает. Мне, по грехам моим, в поводыри был назначен Палисадов. Вызвал он меня однажды в свой кабинет и говорит: что же ты, Петя-Петушок, с органами не сотрудничаешь? Я: как, мол, не сотрудничаю? А дружина по охране общественного порядка? А то да се? Смеется мне в лицо Палисадов! Я тебя, говорит, Петушок, насквозь вижу! Гнилой ты, прямо тебе скажу, парень. Нет в тебе настоящей комсомольской закваски. Нет в тебе стального стержня. Плохо ты, говорит, Николая Островского читал. Это уж он издевался. Знал, что я Николая Островского обожал, потому что в молодости похож на него был.
Петр Иванович оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Джона.
– Вы читали «Как закалялась сталь»?
– Нет.
– Прекрасная и страшная книга! Образец того, как юноша отдается служению, но только не Богу, а идее коммунизма. Чистота и сила духовные – поразительные! А какое отрешение от плоти, от своей личности, какое спокойное приятие своей физической немощи! Настоящий монах! Однако Палисадов не это в виду имел. Ты, говорит он мне, почему не докладываешь о религиозных настроениях комсомольцев? Я удивился и брякнул: а при чем здесь прокуратура? На то есть религиозный отдел обкома. Ошибаешься, отвечает. Ты не только Островского плохо читал, но и газеты партийные. В газетах, между прочим, бьют тревогу об участившихся рецидивах религиозных сект. Люди стали бесследно пропадать, дети маленькие. Вот как дело, гад, повернул! Сижу я перед ним – через большой стол. Очень он большие столы уважал! Непонятно даже, откуда он их брал, такие громадные? Смотрю на него и начинаю прозревать.
Не прокурор сидит передо мной, а прокуратор. Начальник завоеванной провинции. До Рима далеко, и он тут полный хозяин. Риму-то, собственно, наплевать на то, что тут происходит. Только бы не было бунтов, да народишко житьишком своим не слишком возмущен был. Но одно от прокуратора требуется неукоснительно. Не должен он в местные дела душой и сердцем входить. Нельзя! Одному попустишь, другому, в обстоятельства третьего войдешь, и всё – крышка тебе! Вызовут в Рим, накажут, да еще и посмеются. И сошлют в самую глухую область подати собирать. Ибо настоящий прокуратор от местных грязных дел должен «умывать руки».
– А вы зачем ему понадобились?
– Как зачем? – удивился Чикомасов. – Чтобы сделать из меня своего осведомителя, свои глаза и уши в молодежной среде. Чтобы замазать меня местной грязью, от которой он, прокуратор, должен оставаться чистеньким. Неужели вы думаете, что тем мужиком несчастным, что ригу спалил, майор Дима лично занимался? Нет, конечно. Он на милицию это дело свалил, а сам только контролировал. Так и со мной. Можно подумать, он не знал, кто из наших комсомольцев религией баловался. Да все это в Малютове знали. И какие из них были богомольцы? Комсомолочки, дурехи, в храм шли, чтобы у Богородицы себе жениха попросить. Помните ваш рассказ о девочке-мулатке? Ну вот! Везде одно и то же. Окажетесь в Ленинграде, сходите в храм Ксении Петербуржской в Смоленском монастыре. Туда со всей страны девушки с записочками едут.
– С какими записочками? – живо поинтересовался Джон.
– О женихах. Помоги, мол, святая Ксения! Сделай, чтобы мой Ванечка, любезный моему сердцу, меня полюбил и замуж взял. И Ксения помогает.
– И вы в это верите? – засмеялся Джон.
– Верю! Как и в то, что в палисадовском кабинете я Христа узрел. До этого я в храмах бывал, конечно, по обязанности, и литературу религиозную почитывал. Чтобы, так сказать, знать врага в лицо.
Петр Иванович разволновался, остановил машину на обочине и заглушил мотор.
– Да, явился! Лика я не видел, только плечи и спину согбенную. И Крест огромный на ней. С этим Крестом Он точно удалялся от меня и звал за собой. И так вдруг ясен стал мне мой путь! Или за Ним, за Крестом, вместе с народом моим одураченным. Или оставаться здесь, с Палисадовым. Поцеловать ему ручку, которую он потом брезгливо будет с мылом отмывать. И тогда я сделал то, за что Палисадов меня люто ненавидит и ждет случая, чтобы поквитаться со мной…
– Что?! – вскричал Джон.
– Когда он потребовал, чтобы я положил на его стол список тех комсомолок, что женихов у Богородицы просят, я встал и… плюнул на его стол. Вот тебе, говорю, твой список!
– Что он с вами сделал?!
– Ничего. Его скоро перевели в Москву, а меня даже из секретарей райкома не турнули. Я думаю, Палисадову не с руки было раздувать этот скандал. Но я представляю, с какой ненавистью он отмывал своей холеной рукой свой заплеванный стол! Палисадов решил отомстить мне на более высоком уровне. Вчера на баррикадах он увидел меня, подошел и предложил место епископа.
– Разве он решает это?
– Возможно, будет решать.
– Я знаю, что вы ему ответили! – взволнованно предположил Половинкин. – Вы плюнули ему в лицо!
– Нет, – ответил Чикомасов. – Хорошие глупости совершаются только в молодости. Когда они становятся системой, то перестают быть хорошими, не переставая быть глупостями. Я поблагодарил генерала Диму и вежливо отказался.