– Но этим вы оскорбили его еще больше!
– Я сделал это непреднамеренно. Это вопрос его собственной совести.
– А вы не боитесь, что он добьется, чтобы вас лишили священства?
– Вы плохо его знаете. Конечно, он всегда будет ждать возможности отомстить мне. Но не унизится, чтобы искать эту возможность. Немыслимо, чтобы гордый Палисадов опустился до травли какого-то районного попа. Вот если бы я стал епископом…
– Поцеловали бы его ручку?
– Вы всё правильно поняли.
Они снова тронулись в путь. После всего рассказанного у Половинкина родилось к Чикомасову какое-то новое чувство. Джону было приятно сидеть рядом с этим человеком в машине, слушая его негромкий, с высоким тембром голос.
– Расскажите о Вирском, – тихо попросил Джон.
– Ого! Вы и с ним успели познакомиться? Остерегайтесь его! Это очень опасный человек! Палисадов в сравнении с ним ничтожество. Вирский… Странно: я не люблю его, даже боюсь, хотя, в сущности, должен быть ему благодарен. В конце концов, не Палисадов, а именно он окончательно привел меня к вере…
– Как это могло быть?
– Его назначили в Малютов на должность директора краеведческого музея. В первый же день он явился ко мне. Познакомились мы еще в Москве, в Ленинской библиотеке. Там я конспекты из Маркса и Энгельса разбавлял выписками из Бердяева и Розанова. Вирский первый подошел ко мне в курилке и своими всегда смеющимися глазами указал на потолок. Мол, как оно там? А наверху находилось специальное хранилище запрещенной литературы. Я испугался. «Так-так! – сказал я себе. – А не засланный ли это казачок?» Но я ошибся. Мы быстро с ним сошлись. Так часто бывает в библиотеке, где проводишь дни, недели, месяцы. Время от времени тянет с кем-то побродить по коридорам, размять затекшие ноги и заодно обсудить прочитанное. Родион был бесценным собеседником! Энциклопедически образованным в религии, философии, оккультизме. Помню, как легко он разрушил мое увлечение Бердяевым. «Этот господин, – сказал он, – вроде пресс-секретаря у Господа Бога. Говорит от имени начальника, но при этом считает себя значительно умнее его». Это было зло, несправедливо, но он действительно нашел в Бердяеве самое уязвимое место.
В Малютове мы обнялись и поцеловались, как братья после долгой разлуки. В провинции начинаешь ценить столичные знакомства. Я удивился, что такой незаурядный человек снизошел до нашего захолустья. Какой-то краеведческий музей… Правда, во флигеле его находилась коллекция старинных книг. Родион признался, что они-то и являются целью его приезда. «Ты должен меня прикрыть, – не смущаясь, попросил он. – Я ничего не смыслю в музейном деле, и это быстро выяснится. Но прежде мне надо познакомиться с княжеской библиотекой. Это нужно для моей диссертации».
– Он использовал вас… – прошептал Половинкин.
– Использовал? Нет! Меня он как раз пощадил. Вы еще не знаете, как он использует людей!
Половинкин незаметно ухмыльнулся.
– Он поселился во флигеле, наотрез отказавшись от служебной квартиры, – продолжал Чикомасов. – Я бывал у него почти каждый день. Он попросил уведомлять о приходе особым стуком. Обыкновенно мы болтали часа два-три. Пили коньяк, который у Родиона не переводился. Под коньячок он выпытывал у меня разные городские новости. Например, в день его приезда убили девушку, горничную из пансионата. Ее задушил любовник шнуром от ее же медальона. Был громкий процесс, на котором Вирский не присутствовал (он в это время уехал в Москву), но выудил из меня все малейшие подробности. Вирский замечательно умеет разбалтывать людей.
– Я это хорошо знаю… – еле слышно прошептал Джон.
– Однажды я пришел к нему раньше обычного. Дверь была не заперта. Нелепая мысль напугать Вирского пришла мне. При всем своем увлечении оккультизмом Родион не был суеверным человеком. Даже я, атеист до мозга костей, верил в какие-то приметы вроде черной кошки, боялся ночных кладбищ. А Вирский рассказывал, что когда путешествовал по России, то ночевал исключительно на кладбищах. Ночью, говорил он, там стоит удивительный аромат тления.
Итак, я решил испугать его. Сорвал сочный лопух и вымазал лицо зеленью. Родион сидел за столом в комнате на втором этаже, спиной к двери. Он был не один. Напротив, лицом ко мне, стояла женщина в ночной рубашке, доходившей до колен. В первую секунду я смутился, решив, что мой друг привел к себе ночную гостью. Но в ту же секунду я понял, что его гостья… мертва.
– Как?! – вскричал Джон.
– Самым физиологическим образом, как однажды становятся мертвыми все люди. На ее лице еще не было явных признаков разложения. Оно было, пожалуй, даже красивым, как лицо гоголевской Панночки. Ее глаза были широко открыты, но в них не было жизни. Это были глаза трупа.
Чикомасов гнал «ниву» на большой скорости.
– Да, живой труп! Когда я крадучись вошел в комнату, она поправляла свои длинные волосы. Она пыталась собрать их в хвост, как это делают молодые девушки.
«Зачем я здесь?» – спрашивала она Вирского.
«Ты сама пришла, – сказал Родион. – Ты еще ничего не понимаешь, не чувствуешь. Но скоро твоя душа оттает от смертного льда, и тогда начнутся твои настоящие мучения. Тебе будет очень больно! Я могу тебе помочь, но ты должна помочь мне. Это выгодная сделка. Ты согласна?»
«Я вас не понимаю», – сказала она.
Вирский вскочил и подбежал к ней.
«А тебе нечего понимать! – закричал он. – Тебя убили, дурочка некрещеная! И теперь ты будешь вечно скитаться по земле без имени, без памяти! Нет ничего страшнее беспамятства! Я верну тебе память! Я помогу наказать тех, кто над тобой надругался!»
«Не понимаю…» – печально повторяла она.
«Черт возьми! – выругался Родион. – Одного моего искусства недостаточно!»
«Как меня зовут?» – спросила она.
Вирский гаденько захихикал.
«Так лучше! Имя, говоришь? Но имя – это товар, моя нечаянная радость, а всякий товар имеет цену. Твое имя – дорого стоит!»
«Где мой ребенок?» – спросила женщина.
Вирский забегал по комнате в сильном волнении.
«Кто тебе сказал? Какой еще ребенок? Твой сын погиб, не родившись!»
«Как его имя?» – настойчиво спрашивал труп.
Из-за полуоткрытой двери на меня повеяло могильным холодом. На ватных, непослушных ногах я побежал, вернее, скатился вниз по лестнице, понимая, что произвожу ужасный шум. «Кто здесь?!» – закричал Вирский. Не разбирая дороги, я мчался по ночному парку, царапая в кровь лицо и руки в зарослях терновника. Мне чудилось, что Вирский преследует меня.
Я пришел в себя на крыльце дома Беневоленского.
Оборотни
Когда оба немного успокоились, Петр Чикомасов, по настойчивой просьбе Джона, продолжил свой рассказ…
– Странно… – сказал Джон.
– Что странно? – отозвался Петр Иванович. – Странно, что я побежал не домой, а к священнику?
– Странно, что он не хотел называть ее имя и требовал за это какую-то плату.
– Существует народное поверье, что люди, умершие неестественной смертью, а также некрещеные становятся русалками, – стал объяснять Чикомасов. – Русалки – это не обязательно женщины с рыбьими хвостами и чешуей. Русалками на Руси называли всех, чьи души неприкаянно скитаются на этом свете после смерти. Они не помнят своего имени. Когда они встречают людей, то жалобно умоляют назвать их по имени. «Дай мне имя!» – просят они со слезами. Но этого ни в коем случае нельзя делать! Давший русалке имя как бы совершает над ней обряд крещения. Но при этом сам теряет свое имя и становится нехристем.
– Какая мрачная мифология! – поморщился Джон.
– Ну, не более мрачная, чем европейские сказочки о ведьмах и дракулах. Только – более грустная.
– И вы в это верите?
– Нет, – неуверенно сказал Чикомасов. – Церковь считает это суеверием.
– Следовательно, – весело подхватил юноша, – вы не верите в мертвую женщину, которую видели собственными глазами?
– Видите ли, голубчик… Ведь я был тогда пьян. Не скажу чтобы в стельку, но граммов четыреста коньячка перед тем на грудь принял.
– Четыреста граммов коньяка?!
– Много? Только не для комсомольского вожака. Для меня это было – тьфу!
– Тогда я ничего не понимаю, – рассердился Джон.
– Не обижайтесь, – сказал Чикомасов. – Каким бы я ни был пьяным, но я ответственно заявляю: перед Вирским стоял живой труп. И я даже знаю, кто это был. Та самая убитая в парке горничная. Ее звали, кажется, Лиза. А фамилия ее была…
– Ой, смотрите, что там?! – крикнул Джон, показывая на дорогу. Там прокатилось что-то серое и круглое.
– Заяц, – определил Чикомасов. – Плохая примета.
– А говорите, что не признаете суеверий! – засмеялся Джон.
– Итак, – продолжал священник, – я колотил в дверь, пока ее не открыла Настя, приживалка Беневоленского. Но едва она впустила меня в дом, мне сделалось неловко. Тем более что старик был не один, а с гостем. Вообразите! Секретарь районной комсомолии врывается ночью в дом попа, перепуганный, поцарапанный, весь в крови и пьяный! И дрожащим голосом рассказывает о живом мертвеце.
– Да уж…
– Узнай об этом в городе, полетела бы моя комсомольская карьера в тартарары. Впрочем, она и полетела, но позже. До сих пор не понимаю, как удалось Беневоленскому заставить Настю не разболтать всему Малютову о моем визите. Вероятно, припугнул ее, что в таком случае я не возьму ее замуж.
– Замуж? – удивился Половинкин.
– Видите ли, помощница Беневоленского была не в своем уме. Она почему-то решила, что я страстно в нее влюблен и мечтаю на ней жениться.
– Что было дальше? – с нетерпением спросил Джон.
– Был в доме еще один человек… И какой человек! Не случалось ли вам, Джон, видеть картину Павла Корина «Русь уходящая»? Очень жаль! Мне было бы проще описать этого человека. На самой картине его нет… никого на него похожего. Но едва я взглянул на него, я сразу понял: он оттуда! Из тех, понимаете?
– Нет, – грустно признался юноша.