– Ну, не буду с вами спорить. Во всяком случае, садитесь, не стесняйтесь, юноша, здесь – ха-ха! – все свои. – Он вопросительно взглянул на Джона: – А как бы вы ответили на этот вопрос?
– …
– В таком случае отвечу я, – еще церемонней продолжал Ознобишин, – но, если позволите, в третьем лице. Что делает школьный учитель в известной Красавке, куда со всей области собирают ненормальных людей…
Половинкин бросил смущенный взгляд на сидевших за столом и уже оживленно приступивших к еде и выпивке сумасшедших.
– Не стесняйтесь, – успокоил его Ознобишин. – Они всё про себя знают, и большинство из них очень гордится своими диагнозами. К тому же, положа руку на сердце, кто из современных людей душевно здоров? Может быть, вы, я не знаю…
Половинкин пожал плечами.
– Правильный ответ. Наверное, и я должен вам сказать как-нибудь эдак, чтобы не ставить вас в трудное положение. Например, я могу соврать, что у меня есть дело в Красавке. Что я приехал навестить больного ученика, которого, кстати, и надо навестить. Ну и тому подобное. Вместо этого я впутываю вас в свои душевные проблемы.
«И этот болтлив», – подумал Джон.
– Где-то я читал, что сейчас это не принято. Увы, мы тут все ненормальные. Они-то – по понятной причине. Воробей – потому что совершил в своей жизни поступок, который до сих пор не укладывается в его голове. Он говорил вам, что двадцать лет назад зверски, изощренно задушил свою возлюбленную? Нет? Значит, вы еще не говорили с ним пьяным. Что касается меня… Моя ненормальность заключается в том, что я чувствую себя неродным среди людей, которых по-настоящему, всем сердцем люблю!
– Я где-то читал, – заметил Половинкин, – что это проблема всей русской интеллигенции.
Ознобишин замахал рукой:
– Вот только не надо вслух об этом! Читывали мы сборник «Вехи», читывали… Видите ли… Интеллигенция решает этот вопрос, сидя в городе и наведываясь в деревню в качестве дачников, а меня он мучит здесь и постоянно. А ведь я мог бы жить в Москве! Да-да! Я с отличием окончил Московский государственный университет, да-да! И меня полюбила очаровательная москвичка и ждала от меня предложения руки и сердца. Руку я предложить ей мог, но сердце мне подсказывало, что я обязан вернуться. Вернуться и отдать этим людям то, что им задолжал. А что я им задолжал? Вы читали «Исторические письма» Лаврова? Нет? Странно. Там говорится, что мы, интеллигенты, суть, командированные от народа в городскую культуру. И наша задача – вернуться в народ и всё сделать для его блага. Отчитаться за командировку. Вы знаете, я поверил в эту глупость! Я подумал: если меня командировали в Москву, если меня отправили учиться за государственный счет, я обязан вернуться! Вернулся…
Учитель с отчаянным выражением лица потянул бутылку с самогоном, налил в стаканчики себе и Джону и выпил свою порцию, не предлагая тоста и не чокаясь.
– О, я учился на совесть! – отдышавшись, продолжал он еще более севшим голосом. – Я, можно сказать, дневал и ночевал в Ленинской библиотеке. Заметьте, я не читал разных модных поэтов, вроде господ Евтушенко и Вознесенского. Я изучал историю родного края. Я читал старые книги! Я думал: вот вернусь и расскажу этим людям о них самих, об их предках, об их земле! Я спасу их от пьянства, я объясню, почему нельзя, невыгодно воровать свое! Я изучал агрокультуру, читал о новых достижениях в животноводстве, птицеводстве, разведении пчел. У нас здесь настоящий пчелиный рай!
В руке учителя снова оказался наполненный стакан…
– Выпьем! – развязно предложил он. – Выпьем за Россию! И пусть она летит ко всем чертям вместе с ее философами и идиотами!
Не дожидаясь ответа, он жадно проглотил самогон, сморщился и, свирепо вращая побелевшими глазами, стал терзать зубами лист черемши.
«Он много пьет», – подумал Джон.
– Ошибаетесь, – угадал его мысли учитель. – Физиологически я не выношу самогон. Но пить в России необходимо, как в Африке. В Африке это нужно, чтобы убивать в себе какие-то бактерии, с которыми не может справиться организм белого человека. В России же спирт позволяет мыслящим людям не сойти с ума. Впрочем, недолго…
Он быстро и неопрятно захмелел. Половинкин решительно отставил свой стакан. Ознобишин не только этого не заметил, но и через некоторое время, как бы по рассеянности, выпил его порцию. «Конечно, он много пьет», – повторил про себя Половинкин.
– Если позволите, я продолжу свою повесть, – произнес учитель. – Не скажу, что на свете нет ее печальнее, но глупее – нет, точно. Итак, в Москве я заразился возвышенной идеей создать в отдельно взятой деревне идеальный миропорядок. Благо тогда забрезжила перестройка, и частная инициатива стала поощряться. В отличие от многих соплеменников я поверил в Горбачева.
– Сколько вам лет? – спросил Джон.
– Тридцать пять, – вздохнул учитель. – Но выгляжу я старше своего возраста, не так ли?
Половинкин деликатно промолчал.
– Суть моей идеи, – продолжал Ознобишин, – состояла в том, чтобы вернуть народу мистическое чувство земли. Власть земли! Я и теперь убежден, что никакое рациональное ведение хозяйства в России невозможно, пока не пронизано поэтическим воззрением крестьянина на землю. Крестьянская работа очень тяжела! И если ей нет высшего оправдания, то это просто рабский и позорный труд. Никто и никогда не объяснит деревенским людям, почему они обязаны вкалывать от зари до зари и жить материально хуже среднего горожанина. А ведь он ежедневно пользуется продуктами от земли, которые нельзя получить без труда крестьянина. Согласитесь, крестьянин без города выживет. Да, он впадет в новое средневековье. Может быть, даже в первобытный образ жизни. Но – он выживет! А город без крестьянина – нет. Между тем цены на хлеб и молоко в сравнение с ценой на бензин просто смехотворны… Это не цены, а издевательство! В конце концов, что такое бензин? Ну, накачали дармовой нефти, обработали ее несложным способом, доступным начинающему химику. Но агрокультура требует вековых навыков и особой деликатности. Если угодно, провидчества… в смысле капризов природы. И вот эту несправедливость в отношении к себе деревня всегда переживала и переживает очень болезненно. Этого не избыть. Разве что избавиться от русских крестьян, как от породы, заменив их на китайцев…
Единственным патентом на благородство в крестьянской жизни может быть ее мистическое превосходство перед жизнью города. И смысл тут не в березках и красивых закатах, не в рыбалке на утренней зорьке. На этом помешаны как раз горожане. Они уверены, что жизнь в деревне здоровее. Они не знают, что смертность от рака и сердечных болезней в деревне гораздо выше, чем в городе. Редкая из наших баб доживает до семидесяти, а настоящих стариков и вовсе днем с огнем не сыщешь.
Итак, я приехал в Красный Конь и получил место директора школы. И тогда я собрал не учеников, а их родителей. Я рассказал им, как мог, о своей идее. Они слушали внимательно и ни разу не перебили. Потом покивали, встали и разошлись. Ни одного вопроса! Я был раздавлен! Я не спал ночами, я путался на уроках. И тогда я начал понемногу пить. Наконец – я понял! Ах, Джон! Все, что я говорил, было, может, и прекрасно! Но бес-пред-мет-но! Деревенский человек к человеку абстрактно мыслящему относится с уважением, но всегда подозрительно. Он не знает, что у того на уме. И тогда я вспомнил о Красном Коне!
Лицо учителя вспыхнуло вдохновенным огнем.
– Это очень красивая легенда! Однажды святой Егорий летел на своем крылатом коне над Русью, и там, где его конь ступал на землю, пробивался святой родник. Рядом с родником строили село. Называли эти села Конь, Красный Конь, Малый Конь… Этих Коней по Великой, Малой и Белой России рассыпано и сейчас великое множество! И все они, заметьте, находятся на примерно одинаковом расстоянии друг от друга. На расстоянии одного прыжка Коня. Это можно проверить по старым картам. Места эти почитались святыми, и вода в источниках – тоже.
В детстве я слышал о нашем источнике, спрятанном в Горячем лесу. Будто бы он был когда-то, но потом его завалило камнями, затянуло глиной, и перестала вода из него поступать в речку Красавку. Вот, подумал я! Вот дело, которое мы сделаем с земляками сообща. И я – отыскал святой родник!
О, это было настоящее чудо, Джон! Я нашел не просто родник. Над ним, хотите – верьте, хотите – нет, возвышалось огромное изваяние… каменного Коня. Оно было природного происхождения, из дикого камня, но сложилось в безупречной форме. При восходе и заходе солнца Каменный Конь окрашивался в красный цвет. И тогда он становился изумительно, фантастически красивым!
Я показал это чудо односельчанам. Они были поражены не меньше моего. Но главное – они поверили мне! Все, что я говорил прежде, прояснилось в свете этого Божественного Коня. И мы начали нашу работу…
Она была в том, чтобы очистить родник и отвести воду в нашу речку. Боже, с каким энтузиазмом мы работали! Даже отъявленные пьяницы и бездельники включились в общий труд. А сколько радости было детишкам! Впервые их не гоняли на работу, в своем ли дворе, на колхозное ли поле, а предлагали делать что-то такое… такое… волшебное! Мы не знали, как от них отделаться. Разумеется, они больше мешали. Но никто не смел на них крикнуть или дать подзатыльник. О, это были счастливейшие дни всей моей жизни! Я был местным героем. Впереди забрезжило воплощение моей мечты. Ведь я был уверен, что, когда первые струи родника хлынут в Красавку, жизнь изменится, наладится к лучшему. Люди станут другие, всё будет совсем по-другому. Так я думал тогда…
– Но вы ошиблись? Они не стали другими?
– Всё было проще… Новый председатель колхоза получил приказ сверху перенести село на новое место, ближе к центральной усадьбе. Там есть асфальтовая дорога, а здесь – сами видите… Проводить сюда асфальт посчитали невыгодным. Невыгодным… Ах, мерзавцы! Преступники! Оказывается, выгоднее сорвать живых людей с их родных мест, оторвать от корней, от погостов, где лежат их предки, и перевезти на грузовиках, как стадо овец на новое пастбище! Но самое-то страшное, Джон: они все… согласились! Да, поплакали, особенно старики, но… согласились! Еще бы! Ведь там обещали новые дома, с газом и туалетами. Но и эти, старые дома, оставляли за ними. Первое время многие ездили сюда, как на дачи, распахивали огороды. А потом…