. Никто мне больше не поможет. Банк сорван. Помолчи.
Взгляд капитана прикован к машине, горящей в широком проеме апареля. На секунду взгляд перебегает на водителя, лежащего на палубе, но тотчас возвращается назад.
Все осторожно, плечом вперед, подбираются к пылающему грузовику.
Голос с другого парома. У нас на борту врач! Прислать?
Капитан (в рупор, яростно). Что вы там, черт подери, крадетесь, как церковные воры! Толкайте ее в море! (Подходит к открытой двери и обращается к другому парому.) Через минуту можете идти в порт. Врач нужен!
Все разом бросаются к машине: девушки, боцман, штурман, летчики, ребята из «москвича», председатель колхоза, двое из промкооперации. Лишь с левой стороны, там, где находится бензобак, никого нет. Толкают грузовик изо всех сил и с такой злобой, словно эта дымящая махина стала их личным врагом. Но у самого края палуба немного поднимается, и от этого грузовик становится как бы тяжелее.
Маль (краснея от натуги). Катись же, подлюга, катись!
Боцман (плечо его, прижатое к кузову, наклонено на сорок пять градусов). Господь, ты видишь нашу муку. Помоги!
Грузовик подвигается, получает разгон, передние колеса повисают в конце апареля над морем. И наконец грузовик падает вниз, оставив над водой спиральное облако дыма. Спираль замирает, рассеивается. На поверхность всплывают тюки обгорелого хлопка.
Все те, кто сталкивал машину, молча стоят у открытого апареля и смотрят на грязное море, где плавают, бултыхаясь, тюки хлопка, запасные колеса, бакелитовая кукла с розовым тельцем и черными кудряшками и другие случайные пустяки, связывавшие потопленные машины с жизнью. Мертвый круг сверкающего масла все расплывается и расплывается, тот самый мертвый круг, что усмиряет волны и грозит птицам «масляной смертью».
Масляные пятна похожи на глаза парикмахерши.
Люди смотрят в море, в самих себя.
Второй паром подваливает к правому борту. Первым с него перебирается через фальшборт на палубу врач. Вслед за ним — капитан второго парома. Врач склоняется над лежащим водителем. Тот тихо стонет, лицо, его, сильно обожженное слева, кривится от боли. Два матроса приносят носилки и ставят их на палубу.
Штурман подходит к врачу. Он смотрит на врача, как на человека, способного и спасти его и погубить.
Штурман. Выживет?
Врач. Сейчас... Наверняка.
Штурман. Сильно он пострадал?
Врач. Не... Еще не знаю.
Обращается к матросам с носилками:
— Помогите. Положите его на носилки.
Подходит парень с комсомольским значком, смотрит на лицо пострадавшего. На левой щеке краснеет ожог. Парень наклоняется:
— Атс, послушай, Атс!
Врач. Положите его на носилки.
Но как только матросы начинают его поднимать, пострадавший открывает глаза. Его кладут на носилки.
Врач. Унесите.
Матросы несут пострадавшего, парень с комсомольским значком идет рядом.
Водитель «москвича». Видал? Твоя теория получила по зубам!
Парень с комсомольским значком. Наоборот. Не моя, а твоя. Почаще бы давал по зубам своим теориям.
Водитель «москвича». Ты опять за свое.
Парень с комсомольским значком. А как же!
Паромы стоят рядом, как близнецы.
Пассажиры по-прежнему сидят в салонах: кто молчит, кто не в меру разговорчив.
Голос капитана в репродукторе. Опасность миновала. Повторяю! Опасность миновала. Сохраняйте спокойствие, оставайтесь на своих местах. Повторяю: опасность миновала.
«Спасательная команда», составлявшая за эти не то половину, не то четверть часа единое целое, начинает распадаться.
Боцман садится рядом с апарелем и сжимает голову руками. Смотрит на мокрую, грязную, закопченную палубу, на то место, где стоял грузовик с хлопком и где зияет сейчас черное от копоти ущелье. Паром вернулся к своей обычной жизни, но боцман еще не способен войти в эту жизнь. Страх, который вообще довольно часто является на место происшествия с опозданием, настигает его только теперь. Плечи боцмана дрожат, будто ему стало холодно. Он поднимается, как поднимаются очень усталые пожилые люди. Подходит к инвалиду и ударяет его по плечу.
Боцман. Такая, брат, история. Случается. Сейчас мигом поставим твою тачку на колеса. (Глядя на Тийу.) Не испугалась, дочка?
Инвалид. Испугалась. Только не пожара. У ребят свои, другие страхи.
Боцман (гладя Тийу по голове). А ты, стрекоза, не бойся! Держись за папин пиджак и не бойся!
Боцман уходит. Исчезает, сутулый, в коридоре.
Инвалид и Тийу стоят рядом со своей коляской, торчащей дыбом, еще более близкие друг другу, чем прежде.
Сзади них, прислонясь к поручням, стоит парикмахерша — олицетворенное одиночество. Она следит за доцентом.
Но в его душе не то сломилось что-то, не то созрело. Ведь нередко люди ведут себя одинаково в обоих случаях. Большой, неуклюжий, добрый, он не может найти себе места на пустой палубе и хочет установить контакт хоть с кем-нибудь из «спасательной команды». Сначала он кружит около летчиков, но те пробираются между машинами на корму. Он остается один. Он судорожно тщится не смотреть в сторону жены. Он слоняется по носовой палубе, словно лошадь, ходящая по кругу на приводе. Только привод этот привязан не к столбу, а к парикмахерше.
Доцент переходит на левый борт, где стоят особняком четыре филологички и двое сельделовов. Но эти шестеро уже связаны незримо и надежно в одно, седьмой им не нужен, доцент для них слишком стар, он им далек. Как умный человек, он сразу это чувствует и, задумавшись, застывает в одиночестве на пустой палубе. Затем он решается и подходит к парикмахерше.
Парикмахерша (кладет ладонь на его рукав). Что было... Что было... Прости меня.
Доцент. Что? Что ты оказалась такой, какая есть?
Парикмахерша. Машину мы купим новую. И если ты хочешь, чтобы ребенок был с нами, то я...
Доцент. Поздно! Я не хочу. Я ухожу. Я боюсь.
Парикмахерша (с такой силой стискивает его запястье, что ее пальцы белеют). А я? Что будет со мной?
Доцент (подыскивая слова). Послушай... Прости меня... Но я не могу жить с женщиной, не могу спать с женщиной, у которой нет ничего, кроме тела. Я не могу гладить кожу, под которой одна пакля и эгоизм. Это было бы патологией, я презирал бы себя. Это ты меня прости. Я не могу.
Парикмахерша (в глазах ее страх). Я глупая, глупая, глупая, я всего-навсего глупая вокзальная парикмахерша.
Доцент (тоном доцента). Глупая? Знаете ли, в женской глупости много теплоты. Я читал об этом. В ней и наивность, и материнское чувство, и страх потерять своего любимого, и множество других элементов. Будь у вас эта глупость, я бы остался.
Парикмахерша. Попробуем еще раз!
Доцент. Нет.
И доцент уходит. Он меряет длинными шагами стальные листы палубы, он ищет истину и утраченное равновесие, которые найдет не так скоро...
Радист в радиорубке стаскивает наушники и ставит на проигрыватель пластинку.
Сельделовы и филологички стоят плечом к плечу у поручней и смотрят в морскую даль, как умеют смотреть в морскую даль лишь молодые задумавшиеся люди. Блузки девушек, их руки и лица все в пятнах копоти и масла, никаких причесок не осталось, а лица их серьезны.
Первый сельделов (тихо). Будь моя воля, взял бы я вас, девушки, на сельделовный сейнер, сразу старшими матросами взял бы.
Реет (пытается вернуться к прежнему легкомысленному тону). Какая честь! А рыжих тоже берут?
Второй сельделов (с мальчишеской обидой). Туда и мужчин-то берут не всяких. У иных кишка тонка. Честь немалая. Мы вам всерьез говорим. Вы бы выдержали. Дело ясное, о'кей!
Маль. Спасибо, ребята.
И девушки начинают подпевать репродуктору, милые девушки с носами в копоти. Сельделовы с солидным видом подсвистывают.
Мостик. Тут реют лишь остатки дымка. Два капитана стоят рядом и молчат... Жена капитана время от времени опускает взгляд, а потом снова смотрит во все глаза на мужа.
Капитан второго парома. Одно в этой истории паршиво — цистерны.
Наш капитан. Да.
Капитан второго парома. Могло бы и хуже кончиться. Мостик к небу и сто покойников.
Наш капитан. Могло бы.
Входит штурман.
Штурман. Водитель выживет. Пришел в сознание. Ругается и форсит, выставляется, как петух.
Капитан. И то хорошо!
Штурман. Что хорошо?
Капитан. Что ругается.
Штурман. Наверно, виноват я.
Капитан (устало). Ты? Виноват? Может, и в самом деле так. Все может быть. На свете нет ничего невозможного. Думаешь, мне от этого легче? Своей радостью можно и с другими поделиться, своей виной не поделишься. Она вся твоя. Так-то!
Штурман, пятясь, отходит.
Входит боцман. Капитан крепко, двумя руками жмет его руку.
Боцман (одновременно и смущенный и довольный). Оставь, старик. Еще поплаваем.
Капитан (повернувшись к боцману и забыв о своей жене, о втором капитане, о штурмане, обо всем). А что дальше? Что будет дальше, боцман?
Боцман. Надо составить рапорт. На то ты и капитан.
Капитан. Да. Дело, конечно, ясное.
Боцман. Что дальше? Первым делом поднимем апарель. Паром должен быть паромом, а не подбитой вороной с опущенным клювом. Надо отметить место.
Капитан (боцману). Поставь буй. (Переводит ручку машинного телеграфа на «полный вперед». Хватает рупор.) Поставить инвалидную коляску на колеса! Поднять апарель!
Дизели начинают работать на полную мощность.
Свободные от тушения пожара матросы бегут на носовую палубу и ставят инвалидную коляску на колеса. Нос коляски немножко помялся, одна фара вдавлена. Но коляска все-таки в порядке. Тийу мигом забирается на сиденье и, не обращая внимания на мать, пожирающую ее голодным взглядом, весело кричит инвалиду нормальным детским голосом: