– Давайте – одним рывком. Убивает прямо на месте!
Парень опрокинул в себя текилу – и едва не задохнулся. Кровь мгновенно бросилась ему в лицо.
– Уже, убила! – прохрипел он.
– Значит, надо повторить, – сказал Гомес и исчез за дверью.
Джеймс Клейтон вошел следом за ним и сразу ощутил прохладу после жаркого солнца. Внутри он увидел длинную барную стойку. Конечно, не такую длинную, как в Тихуане[34], где сразу девяносто посетителей могут одновременно замышлять убийства, гоготать, устраивать перестрелку и умирать со стаканом в руке, чтобы потом воскреснуть, с удивлением обнаруживая свой лик в засиженных мухами зеркалах… Нет, здесь стойка была всего чуть больше двадцати метров и вся уставлена стопками старых пожелтевших газет, разложенных по годам. Сверху висели ряды перевернутых хрустальных бокалов. А на зеркальных полках в глубине стояли навытяжку, как солдаты в карауле, целые эскадроны разноцветных бутылок с выпивкой. Но это было еще не все… Дальше начинался зал, в котором заманчиво поблескивали столовыми приборами штук двадцать, а то и больше, столов, накрытых белоснежными скатертями. И на каждом из них, несмотря на дневное время, горели свечи.
Гомес уже стоял за стойкой и наливал еще одну порцию убийственной текилы. Ну вот, юноша, все готово для самоубийства, медленного или быстрого, это уж как хотите. Если, конечно, юноша желает… Юноша желал.
Вооружившись текилой, парень перевел взгляд на скатерти, стулья, сверкающее столовое серебро и зажженные свечи.
– Вы что, кого-то ждете?
– Конечно, жду, – сказал Гомес. – Когда-нибудь они все вернутся. Так говорит Бог. А Бог никогда не обманывает.
– И когда же вы принимали последних посетителей? Уж извините за любопытство… – спросил Джеймс Клейтон.
– А вы посмотрите, там в меню написано.
Отхлебнув глоточек текилы, Клейтон взял со стойки меню и прочел вслух:
– «Cinco de Mayo»… Боже мой, это что же, май тридцать второго года? Это тогда здесь обедали ваши последние клиенты?
– Клиентка… – поправил его Гомес. – Уже в самом конце, когда город умер и его похоронили, здесь оставалась одна женщина. Держалась до последнего – в смысле до тех пор, пока отсюда не уехал последний мужчина. Дальше тянуть ей уже не было резона… А вы знаете, что до сих пор номера всех отелей в округе завалены всякими накидками, вечерними платьями и нарядами для выхода в оперу? Видите, вон там, через площадь – здание с золотыми богами и богинями на крыше? Не золотыми, конечно, позолоченными, иначе бы их тогда же и вывезли. Это – оперный театр, в котором за день до отъезда пела Кармен и прямо во время действия сворачивала на коленке сигары…[35] А уже на следующий день музыка выехала – и город сразу умер.
– И что, никому тогда не удалось уплыть по морю?
– Ну что вы! Мель… Там, за оперным театром, есть железная дорога. Оттуда и уезжали. Последний поезд отходил уже ночью, и артисты пели прямо в вагоне. Помню, я долго бежал за поездом, махал пухленьким красоткам и сыпал им вслед конфетти… А когда последний вагон пропал между деревьями, лег на рельсы, приложил ухо и слушал стук колес, весь в соплях и слезах, как последний estupido…[36] С тех пор по вечерам я частенько хожу туда – прикладываюсь к рельсам, закрываю глаза и слушаю. Послушаю – все тихо… Ну, и что еще старому дураку остается? Иду домой и напиваюсь. И каждый день твержу: manana, завтра… Завтра кто-нибудь приедет! Ну вот, вы и приехали.
– Сомнительная радость…
– Да нет, почему – самое оно! – Гомес выхватил из стопки старую пожелтевшую газету. – Отгадайте, какой это год?
– Тридцать второй? – улыбнулся Клейтон, кивнув на газету.
– Тридцать второй… Прекрасный год, самый лучший. Других для меня просто не существует… Самолеты не летают. Туристы не шастают. Военные корабли в гавань не заходят. Кто такой Гитлер, вообще никто понятия не имеет. Муссолини тоже никакой не злодей, а вполне себе ничего парень. Даже с Великой депрессией все в порядке – говорят, к Рождеству закончится. Лично господин Гувер обещал![37] Я тут каждый день газеты читаю. Беру из стопки по одной штуке – и перечитываю. Тридцать второй год. А кто же мне запретит?
– Я уж точно не буду, сеньор Гомес.
– Предлагаю за это выпить.
Они выпили еще по стаканчику текилы, и Клейтон вытер салфеткой рот.
– А хотите, я расскажу вам, что происходит в мире сейчас?
– Это еще зачем? У меня же есть газеты. Каждый день – по газете. Через десять лет я доберусь до сорок второго года. Через шестнадцать – до сорок восьмого… правда, боюсь, к тому времени мне уже будет не так интересно. Друзья привозят мне сюда газеты два раза в год, а я просто складываю их стопками на барную стойку. Должен вам заметить, этот ваш господин Гувер под текилу так хорошо идет!
– Он что, еще жив? – улыбнулся Клейтон.
– Сегодня принял важное решение насчет импорта зарубежной продукции.
– Может, все-таки рассказать вам, что с ним было дальше?
– Ну вот еще – даже слышать об этом не хочу!
– Ладно, считайте, что я пошутил.
– Предлагаю за это выпить.
Они выпили еще по одной. Помолчали.
– Вас, наверное, удивляет, что я сюда приехал, – сказал наконец Клейтон.
Гомес пожал плечами.
– Мне-то что за дело…
– Просто мне нравятся пустынные места, где мало народа. В них можно по-настоящему прочувствовать жизнь – не то что в городе, где живут миллионы. Здесь все можно потрогать, взять в руки, посмотреть, как оно устроено, и никто не будет следить за тобой и говорить под руку…
– Как говорится, меньше народу – больше кислороду… – сказал Гомес. – А ну, пошли выйдем-ка на свежий воздух.
Не дожидаясь ответа, Гомес бодрым шагом вышел из бара – и уже через несколько секунд его мощная фигура возвышалась рядом с джипом. Заглянув внутрь, он увидел множество сумок и чехлов, коими было завалено все заднее сиденье.
– «Life»… – прочел он на наклейках.
И посмотрел на Клейтона.
– Что-то название больно знакомое. Даже я его знаю, хотя в город езжу только за провизией и по сторонам обычно не смотрю. И к брехне по радио в магазинах не прислушиваюсь… Постой-ка, кажется, это слово я встречал на обложках толстых журналов. Это журнал? «Life»?
Клейтон скромно кивнул.
Гомес с недовольным видом уставился на поблескивающие в машине черные штуковины.
– Фотоаппараты, значит…
Клейтон снова кивнул.
– А почему валяются открытыми? Ты что, возишь их вот так, без чехлов?
– Вытаскивал по дороге, чтобы поснимать виды, и не убрал обратно.
– Это какие ж такие виды? – нахмурился Гомес. – С чего бы это молодому парню ехать из благодатных краев, где есть все, туда, где нет ничего, nada[38]? Неужто для того, чтобы снимать виды этого гигантского кладбища? Нет, дружок, сдается мне, что ты явился сюда не для этого…
– Почему вы так решили?
– А что это ты все время мнешься? Прямо минуты постоять спокойно не можешь. На небо зачем-то все время поглядываешь. За солнцем, что ли, следишь – так оно и без твоей помощи сядет… Может, у тебя тут свидание назначено? Вон фотоаппаратов навез, а сам еще ни одного кадра не сделал. Или виды моей текилы для тебя не годятся?
– Я… – начал Клейтон, но так и не успел ничего сказать.
Тут-то оно и началось.
Гомес сначала замер и прислушался, а потом рывком повернул голову в сторону гор.
– Что это?
Клейтон молчал.
– Ты слышишь?! – вскричал Гомес и бросился через площадь к небольшому строению, к которому была прислонена деревянная лестница.
Забравшись на нее, он хмуро уставился в сторону гор, прикрываясь рукой от солнца.
– Там же уже сто лет никто не ездит! Что молчишь?
Клейтон покраснел. Он не знал, что сказать.
Гомес на крыше все больше распалялся.
– Твои дружки небось? Да?
Клейтон поспешно покачал головой.
– А что же, недруги, что ли?
Клейтон согласно кивнул.
– Тоже с фотоаппаратами? Соперники?
– Да…
– Говори громче!
– Да! – крикнул Клейтон.
– Они что, сюда для того же самого едут, что и ты? Ты, правда, мне так и не сказал – для чего! – прокричал с крыши Гомес, неотрывно глядя в сторону гор и прислушиваясь к доносившемуся оттуда реву моторов.
– Я приехал раньше, чтобы их опередить, – сказал Клейтон. – Я…
В эту секунду раздался звук, как будто небо раскололось на две части, и в воздухе над Санто-Доминго появилась эскадрилья реактивных самолетов. А в следующую секунду они выплюнули из себя целую бурю белых бумажек, которые полетели на землю, кружась на ветру, как стая снежинок. Гомес тут же спустился вниз и принялся изо всех махать руками.
– Эй, вы, там! – бешено заорал он. – Какого черта!
Порхая, как белая голубка, одна из листовок приземлилась прямо ему в руки, но он с отвращением швырнул ее на землю, где уже и так было полно мусора. Клейтон бросил на Гомеса осторожный взгляд.
– Читай! – сказал он.
Но Клейтон все медлил.
– Там что-то на двух языках… – пробормотал он.
– Читай, я сказал! – рявкнул Гомес.
Клейтон поднял одну из листовок. Там было написано следующее:
«ВТОРОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
13 ИЮЛЯ СРАЗУ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ ГОРОД САНТО-ДОМИНГО БУДЕТ ПОДВЕРГНУТ ФОТОАТАКЕ С ВОЗДУХА! У НАС ЕСТЬ ПИСЬМЕННОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА, ЧТО ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ ГОРОДА ЭВАКУИРОВАНО. ТАКИМ ОБРАЗОМ, РОВНО В 13.45 МЫ ПРИСТУПАЕМ К СЪЕМКАМ ФИЛЬМА «ПАНЧО!».
– Какая еще атака с воздуха? – ошарашенно пробормотал Гомес. – Какой Панчо? Какой, к черту, режиссер? Это что же, Калифорния, испаноязычный штат, осмелится бомбить Санто-Доминго? Нет уж! – Гомес порвал листовку сначала на половинки, а потом на четвертинки. – Никакой атаки не будет! Это вам заявляет сам Мануэль Ортиз Гонсалес Гомес! Еще посмотрим, кто кого!