– Эй! Пап! Па-ап!
– Тони! – диким голосом заорал отец.
В этот момент Тони подпрыгнул на месте.
– Бумс! – прокричал он, после чего сделал еще несколько прыжков в длину и один кувырок. – Бумс! Бу-бумс!
– Беги оттуда скорее, придурок! Тебя же разорвет на куски!
– Бу-бумс! Баба-ах! – Теперь Тони стоял на месте, хохотал и изо всей силы топал ногами о землю.
Фермеры с подозрением прищурились.
– Что за дела… – сказали они, – там, вообще, бомба-то есть? Вон смотри, твой сынок ничуточки не боится!
– Просто Господь… напрочь отнял кое у кого… все мозги!!! – громко прокричал отец. – А ну, марш с поля, идиот!
Как всегда, сияя улыбкой, Тони наконец покинул пшеницу.
– Ну и что ты, скажи на милость, всем этим хотел изобразить? – накинулся на него отец.
– Просто хотел взорваться… – ответил Тони и тут же убежал, прикрывая ладонью рот.
Шел уже четвертый вечер после падения бомбы, когда мать подошла к окну и в глубокой задумчивости уставилась на целое поле зрелой пшеницы, которую ласково теребил ветерок.
– То есть ты собираешься прямо вот так и бросить весь наш урожай на поле? – спросила она.
– А что, я должен нанять жнецов, а потом оплачивать для них гробы и свечи?
– Еще пара дней – и убирать будет поздно. Я, конечно, все понимаю: вино, гости, разговоры, опять вино… – С этими словами она вышла из дома и решительно направилась через двор прямо к пшеничному полю.
– А ну, вернись! – крикнул он ей вдогонку.
Вернулась жена примерно через час. Смерив его долгим и выразительным взглядом, она сказала:
– Завтра же начинаем уборку пшеницы.
– Но если мы начнем на поле уборку, то тогда…
– То тогда никто не поверит, что там вообще когда-либо была бомба. Это ты хочешь сказать? Так вот, там действительно нет никакой бомбы. Я лично протопала ногами все поле сантиметр за сантиметром – и, как видишь, жива. Так что завтра. И без всяких разговоров…
В ту ночь отец спал очень плохо. Ворочался, просыпался и бросал злобные взгляды то на мирно спящую жену, то в сторону детской, где спал Тони.
– Тоже мне, придурок заговоренный… – ворчал он. – Это ж надо такое придумать – скакать на бомбе!
Так и лежал он, а по пшеничному полю с шумом гулял ветер, а по небу неспешно плыли звезды… «Ну, что за жизнь? – думалось ему. – Вот прибежишь в деревню, крикнешь радостно: «А у меня жена дочь родила!» – и тут же найдется какая-нибудь зараза, которая скажет: «Подумаешь! Вот моя-то – да, она подарила мне сына». Хорошо, придешь, объявишь, что жена родила сына, а тебе тут же: «Мелко плаваешь – у жены Роберто родилась двойня!» Скажешь: «Моя жена заболела!» – а тебе в ответ: «Так моя вообще умерла…» И опять вся жизнь мимо тебя. Ну, хоть бы раз, для приличия, пшеница сгнила или какой сарай рухнул! У других и силос горит, и родного деда молнией насмерть убивает… Об этом же потом можно до конца жизни с дружками перетирать, да еще и детям останется. А у него что? «Ах, не припомните ли вы то славное лето, когда у меня так ничего и не сгорело?» – «Не, не припомним!»
Теперь вот та же история с пшеницей. Она что, у него какая-то особенная? Сильно крупная или сильно мелкая? Нет, совершенно обычная, нормальная пшеница, как у всех. И вот представьте, именно теперь, когда привалило такое счастье, на их участок упала бомба, и можно было бы со спокойной совестью весь завтрашний день пить вино и разговаривать всякие приятные разговоры, вдруг, откуда ни возьмись, приходит жена и начинает вопить: «Ах, пшеница! А как же наш драгоценный урожай!» – и при этом размахивает серпом и вращает глазами. Ладно, ладно, еще посмотрим, чья возьмет… И, собрав всю волю в кулак, он оборвал поток черных мыслей и затушил тлеющий в голове огонек бессонницы.
…А ровно в шесть утра раздался взрыв.
– Что-то как-то слабовато, – привставая в кровати, сказала жена.
– Ну да, чуть полдома не снесло, а так все в порядке!
Уже через пару секунд он стоял во дворе.
В небе вился дымок. А со всех сторон, даже из самых дальних уголков деревни, к пшеничному полю уже бежали люди.
– Ага, это там!
– Да нет же, дым идет вон оттуда!
– А еще здесь посмотри!
В конце концов, когда они излазили все пшеничное поле вдоль и поперек, Питер сказал:
– Значит, это где-то за забором.
– Ну вот еще! – прошипел отец. – То же мне, умник нашелся… Будем искать здесь!
Из дома выбежали дети, прямо в ночных рубашках.
– Да вон там был взрыв! – прокричал Тони, указывая куда-то за забор. – Питер правильно говорит!
Вскоре метрах в сорока от пшеничного поля, на берегу небольшого ручья, была обнаружена свежая воронка, из которой еще тянулся легкий дымок.
Отец, не отрываясь, смотрел на нее, и во взгляде его сквозило отчаяние.
– Надо же, какая маленькая… – проговорил Тони.
– И ничего не маленькая! – упрямо возразил отец.
– Не больше моей головы! – сказал Тони.
Соседи с криками продолжали сбегаться к воронке, а отец все стоял и смотрел на нее, и глаза его как будто отказывались видеть очевидное.
– Да нет, она же была огромная, как печь… – пробормотал он себе под нос, а потом добавил: – Получается, что это вообще не моя бомба!
– Как это?! – воскликнули все.
– А вот так, не моя! – отрезал отец. – Моя бомба упала на мое поле. Огромная, как паровоз. Я сам лично все видел: колеса, искры и даже паровой свисток. Только что машинист из окошка не махал… Вот какая была моя бомба!
– Но тогда выходит, снарядов было два!
– Один, два – какая, к черту, разница? – сказал отец. – Они просто приземлились одновременно! Только у меня бомба – так уж бомба! А это – так, жалкая хлопушка… И к моему участку вообще никакого отношения не имеет!
– Всего-то метрах в пятнадцати от нас упала! – сказал Тони.
– Да хоть миллион!
– Странновато как-то получается. Сколько мы здесь живем, никогда ничего не падало, а тут – бомбы, и сразу две!
– Тем не менее факт остается фактом: моя спелая нива скрывает опасного врага…
– Пап! – шепнул Тони, показывая куда-то рукой.
Все дружно повернули головы.
По золотому пшеничному полю степенно шагала мама и что-то несла в руках. Молча кивнув соседям, она подошла к отцу и точно так же, не произнося ни слова, протянула ему то, что несла. Это был серп.
Прошло уже много лет, а отец по-прежнему, сидя в баре деревенской гостиницы, брал в руки пустой стакан и после серии выразительных вздохов и придыханий бросал рассеянный взгляд на какого-нибудь проезжего незнакомца. А потом, выдержав многозначительную паузу, изрекал:
– Слышали небось про гигантскую бомбу, которая упала на мое пшеничное поле и лежит там, в земле, вот уже много лет? Лежит и тикает… – После этого обычно следовал вздох, полный неподдельной скорби. – Посмотрите, сколько у меня на голове седых волос. Если бы вы только знали, каково это – жить бок о бок с самим дьяволом, который спрятался в ваших колосьях и улыбается вам оттуда своей дьявольской улыбкой… Да от этого любой состарится раньше срока. Вон гляньте на меня – сплошные морщины! А все потому, что живешь и не знаешь, в какой момент тебя разорвет на куски – то ли когда ты выйдешь пахать это чертово поле, то ли среди ночи, прямо во сне!
На это собеседники, как правило, отвечали одно и то же:
– Но тогда почему бы вам просто не переехать отсюда?
– Я что, похож на труса? – мгновенно вспыхивал отец. – Нет уж, не дождетесь! Нас голыми руками не возьмешь. С места не сойдем, так и будем жить здесь столько, сколько нам отпущено Богом. И пахать будем, и сеять, и урожай собирать… А однажды утром вы откроете газету и увидите там мое имя. Оно будет там среди других имен запоздалых жертв войны, которая давно закончилась, но мы-то с вами знаем: враг все равно не дремлет и до сих пор наносит свои коварные удары, притаившись в наших мирных хлебах… Да-да, спасибо, я с удовольствием выпью с вами еще стаканчик.
Уже сгорели в топке десятки календарей, дети давно выросли и разъехались, а отец все так же недолюбливал Тони: и лицо-то у него чересчур учтивое, и руки слишком белые да изящные. А эти его письма, которые он исправно слал родителям то из Лондона, то из Парижа, то из Будапешта? В каждом из них сквозь аккуратный почерк так и проглядывала эта его фирменная невинная улыбочка то ли Мадонны, то ли младенца. Да еще эта его дурацкая манера – в конце письма, там, где люди обычно пишут «целую» или «всего наилучшего», зачем-то писать слово «бабах»…
Поберегись!
Солнце стремительно садилось, и, как только оно тронуло краем горизонт, под деревьями стало совсем темно. Игроки, как по команде, зачехлили свои клюшки, побросали в сумки мячи для гольфа, сняли темные очки и направились к стоянке. Уже через минуту солнце совсем скрылось, а вместе с ним и все машины. Парковка опустела, на поле для гольфа никого не осталось. Вернее, почти никого.
Гленн Форей сверял какие-то цифры, сидя за компьютером в своем кабинете возле старта, когда до него донеслись звуки ударов. Один мяч, второй, третий.
Чпок. Чпок. Чпок.
Хорошие такие, мощные удары.
Даже интересно, кто бы это мог быть в такое-то время.
Гленн Форей выглянул в окно.
В дальнем левом углу площадки, возле стартовой метки, он увидел мужчину в клетчатой кепке, надвинутой по самые брови, и с длинной старомодной клюшкой в руках. Он узнал его: этот игрок ходил сюда уже несколько лет. Склонившись над полем, мужчина выложил на траву еще три мяча – так быстро, как будто его кто-то подгонял. Потом выпрямился, взял поудобнее клюшку и опять – чпок, чпок, чпок.
Между тем солнце уже село. Гленн Форей посмотрел в сторону стоянки и обнаружил, что на ней стоят всего две машины: одна – его, другая – запоздалого игрока. Интересно, интересно… Он вышел из-за стола и выглянул за дверь.
Процедура повторилась. Один мяч, второй, третий. Чпок. Чпок. Чпок. И все по новой. Когда Гленн Форей подошел к нему справа, мужчина даже этого не заметил и тремя сильнейшими ударами отправил вдоль зеленой трассы еще три мяча.