Она все так же сидела молча, скрестив на груди руки.
– То, что они услышали, поразило их до глубины души. Речь шла о свадебной церемонии. Именно так! Сначала в общих чертах, потом все с большим количеством подробностей, и чем дальше, тем ярче и увлекательнее… Мужчины слушали и буквально теряли дар речи. Сперва просто из любопытства, потом уже с неподдельным интересом. Никто же не говорит, что надо так делать, но послушать-то незазорно… И видно, что-то такое в этом было – что-то, способное пробиться даже к сердцам этих зверей, разгуливающих без клетки. И вот уже кое-кто из них начал кивать: а почему бы, собственно, и нет? А следом за ними и все остальные: а чего, мужики, давайте, может, попробуем… Наверное, это был правильный ход. Универсальный способ заставить нас успокоиться и начать вести себя по-человечески. Поначалу добровольцев было немного, но потом все стало нарастать как снежный ком. За десятками следовали сотни, за ними – тысячи, а потом – миллионы брызжущих семенем молодых самцов, бодро отвечающих «да», при этом не имея ни малейшего представления о том, на что они соглашаются и как вообще будут жить со всем этим. Со всеми этими комплиментами, сантиментами и рыдающими невестами, за спиной которых возвышаются их отцы, подобно Великой Китайской стене, сложенной из сомнений и надежд…
Он набрал воздуха и продолжал:
– Я помню, как я стоял рядом с тобой и думал: «Господи, ну что за бред… Зачем все это? Все равно ведь надолго меня не хватит… Да, конечно, я люблю ее, очень люблю, но однажды, никому не известно где, когда и почему, я стану таким же, как и все – сойду с рельсов и, как последний кобель, отправлюсь искать на задницу приключений… И потом буду дрожать в надежде, что она не узнает, а если узнает, то сделает вид, что не знает, а если не сделает вид, то просто не придаст значения…» И каждое новое «да!», сказанное в ответ, рождало у меня в мозгу десять новых вопросов, а следующее, что я помню, – это как мы выходим и нас осыпают рисом…
Он вдруг обнаружил, что его руки, до этого судорожно сжатые у груди, теперь обращены к миру ладонями вверх, как будто готовы что-то от него принять, правда, пока неизвестно, что именно.
– Ну вот, собственно, все, что я хотел сказать. Могу только добавить, что, сколько бы ни прошло лет – пятьсот, тысяча или миллион, неважно, – люди все равно не изменятся. Они могут переселиться на Луну, построить колонии на Марсе или в системе Альфы Центавра, но никакие высокие цели и устремления не изменят их сути. Мужчины всегда будут оставаться мужчинами – тупыми, надутыми, упрямыми, безрассудными, жестокими, агрессивными… И точно так же среди них вдруг будут рождаться книжники, поэты, воздухоплаватели, мальчишки, которые видят животных в облаках, как будто они племянники Роберта Фроста[101] или Шекспира, хотя это, конечно, ни при чем… Иной раз под толстой кожей у них спрятано мягкое сердце: они могут заплакать, если при них умирают дети или просто если кончается чья-то жизнь. Но при этом им всегда будет казаться, что в соседнем дворе и трава зеленее, и молоко гуще, даже если они доберутся до кратеров Луны и спутников Сатурна… Поверь мне, ничего не изменилось в этом мире. С одной стороны – дикие звери, которые полмиллиона лет назад с бессмысленными воплями вылезли из пещер и с тех пор очень мало изменились. С другой – представительницы другой половины человеческой расы, которые продолжают втирать им про всякие брачные ритуалы, и они все так же слушают, правда, теперь уже вполуха, вполсердца и далеко не всегда…
Ее молчание настораживало и пугало его. Поэтому ему ничего не оставалось, как продолжать:
– Вот у тебя так не бывает – каждое утро, когда я еду на работу мимо домов на нашем склоне, я почему-то думаю о людях, которые там живут… Я их совсем не знаю, но в глубине души я надеюсь, что у них все хорошо, что они счастливы, что у них в домах не пусто и не тихо. А потом, когда еду с работы вечером мимо тех же домов, то опять думаю, как они там, что делают, все ли у них в порядке… Я знаю, если перед домом прибит баскетбольный щит, это значит, здесь растет сын. А если на дорожке возле дома разбросан рис, значит, здесь дочь, и она уже выросла и, скорее всего, счастлива, но этого никогда не узнать наверняка… Остается только надеяться. И вот так каждое утро я про них думаю. И каждое утро надеюсь, что они счастливы, и прошу Господа, чтоб так и было!
Он окончательно выдохся и замолчал, снова закрыв глаза.
– Значит, в твоем представлении ты – такой? – сказала она.
– Ну да, примерно.
– И все другие мужчины мира тоже?
– Да… Как говорится, всех времен и народов.
– Надеешься укрыться за их спинами?
– А чего нам укрываться? Мы ни от кого не прячемся.
– И даже не маскируетесь?
– Нисколько.
– И прямо-таки все одинаковые?
– Все.
– То есть, по-твоему, у нас, у женщин, вообще нет никакого выбора…
– Почему? Есть, но очень небольшой. Либо вы получаете нас такими, какие мы есть, либо не получаете совсем. Просто вы – совсем другие. В вас мы видим и подруг, и любовниц, и жен, и матерей, и учительниц, и нянек. Вы очень разносторонние! Не то что мы, мужчины. У нас сторона всегда одна – работа. И то если повезет…
Он снова замолчал и все так же сидел, не открывая глаз.
– Ну, теперь – все? – спросила она.
– Думаю, да… Да.
Повисла пауза, после которой она спросила:
– Это что, такая форма извинения?
– Нет.
– Попытка рационального подхода?
– Не думаю.
– Коллективное алиби?
– Да нет же!
– Ну, тогда, может быть, ты ищешь понимания?
– А вот это уже ближе…
– И сочувствия?
– Ни в коем случае.
– И сострадания?
– О чем ты, вообще!
– А может, сопереживания?
– Господи, зачем столько пафоса?
– Тогда чего же ты хотел?!
– Я хотел, чтобы ты меня выслушала!
– Я это уже сделала.
– Ну, спасибо.
Он открыл глаза и обнаружил, что теперь с закрытыми глазами сидит она. И руки у нее больше не сцеплены на груди, а свободно висят вдоль тела.
В полной тишине он поднялся со стула, подошел к двери, открыл ее и вышел.
Едва он успел прийти в свой номер, как зазвонил телефон. Некоторое время он стоял над ним, пытаясь придать мыслям хоть какое-нибудь единое направление и только после четвертого или пятого звонка решился наконец поднять трубку.
– Крысеныш ты – вот ты кто! – донеслось оттуда.
– Знаю… – сказал он.
– И сволочь!
– Не без этого.
– А еще – невежа и хам!
– Разумеется.
– И сукин сын!
– Само собой.
– Но… – Он замер, и в трубке стало слышно, как шумно она дышит. – Я все равно тебя люблю!
– Есть! – прошептал он.
– Давай скорее приезжай домой… – сказала она.
– Уже еду!
– Только, пожалуйста, без рыданий! Терпеть не могу мужиков, которые ноют!
– Ладно, не буду…
– И еще – когда будешь заходить…
– Что?
– Не забудь запереть дверь…
– Считай, что я ее уже запер, – сказал он.
Диана де Форе
Это было осенью 1989-го. Как-то вечером, когда кладбище уже закрывалось и смотрители выгоняли загулявших посетителей, я умудрился остаться незамеченным и уже в сумерках набрел на мраморное надгробие некой Дианы де Форе, что в переводе означает «Диана лесная». И оно оказалось настолько прекрасным, что все это – крики охранников, скрип закрывающихся ворот и даже перспектива оказаться запертым на ночь на кладбище Пер-Лашез – в одну секунду померкло по сравнению с его удивительной мраморной резьбой. Я стоял потрясенный и не мог сдвинуться с места. Это было самое красивое захоронение, которое я когда-либо видел в жизни.
На мраморной плите длиной около двух метров и высотой чуть меньше полуметра в тончайших складках мрамора вырисовывалась женская фигура просто сказочной красоты. Это была юная девушка, лет восемнадцати, со сложенными на груди изящными руками, с тонким изгибом бровей и высокими скулами. Но больше всего меня поразила улыбка, которая играла у нее на губах. Едва уловимая, как будто не имеющая отношения ни к этому месту, ни к времени, ни к погоде…
Так я и стоял, пребывая в состоянии, про которое у живых людей принято говорить – у него начался приступ. Правда, обычно, если говорят «приступ», то это бывает «приступ страха», «приступ ненависти», «приступ веселья»… Но я-то знаю, что на самом деле причина любого приступа – это всегда любовь…
Все, что происходит внутри нас – все химические реакции, все это, по сути, один и тот же таинственный процесс. Нам только кажется, что у нас есть какие-то отдельные чувства, что их может быть несколько или что они могут быть смешанными… На самом деле все происходит одновременно и само собой, от нас тут ничего не зависит. Все, что нам дано – это наслаждаться результатом. Или не принимать его и бросаться на поиск новых источников для наших эмоций.
О, этот новый источник! Я склонился над ним так низко, что стоял, качаясь и едва не падая, только бы получше разглядеть ускользающую в последних лучах солнца небесную красоту, столь внезапно явившуюся мне из прошлого. От напряжения у меня даже закружилась голова.
Я прочитал надпись сверху:
«ДИАНА ДЕ ФОРЕ, 1800–1818»
– Господи, – прошептал я. – Она же умерла, когда я еще не родился…
Далее следовали высеченные на мраморе строки:
Столь скор был бег ее, что только Смерть
Догнать ее смогла.
Мне ж повезло узнать ее на час
И полюбить навек.
Под этим стояли инициалы Р. С. и постскриптум:
«Тот, кто память о ней
воплотил в камне».
Так их было двое! Двое влюбленных. Невеста – юная, как дитя. И ее возлюбленный, тот самый скульптор, который вытащил все это из холодного камня – вот эту девичью грудь, эти руки, это спящее лицо… Господи, сколько же лет он потом приходил сюда и лил слезы, разговаривая с тишиной? Этого уже не узнать.