24. Ложь
Рин ничего не делала наполовину. Колл ее любил и за это.
Как только они добрались до Мыса Бейла, она раздобыла наковальню, отыскала незанятое местечко в подвальном закутке, разложила в строгом порядке инструменты и принялась за работу. В такое время кузнецу не до отдыха, объявила она ему.
С тех самых пор она вечно тут, внизу, в жаркой, пропахшей углем темноте – кует, затачивает и склепывает. Он даже начал за нее волноваться, причем больше, чем за себя, а такое случалось нечасто.
Колл ласково опустил ладони ей на руки – пусть ее руки полежат спокойно, хоть немного.
– Никто не будет тебя ругать, если ты прервешься.
Она стряхнула его с себя, продолжая шлифовать металл.
– Если прервусь, то начну думать. Думать я не желаю.
Он снова потянулся к ней.
– Я знаю. Слушай, Рин…
– Хватит вокруг меня суетиться.
– Прошу прощения.
– Хватит просить прощения.
– Ладно, подавись своим прощением.
Она прервала работу, сердито скривившись:
– Твои хохмы невыносимы!
Была не была. Он ухмыльнулся:
– Прошу прощения.
Ее улыбка едва мелькнула и пропала. Он обожал быть причиной ее улыбок, но сегодня ждать их больше нечего. Она уперлась кулаками в скамейку, опустила голову в плечи и отстраненно уставилась на зарубки по древесине.
– Я без конца думаю о том, что должна сказать ему. Открываю рот, чтобы заговорить с ним. Оглядываюсь, чтобы его позвать. – Она скривила губы, словно намеревалась заплакать, но нет больше никаких слез. – Его нет. Он ушел и никогда не вернется. Каждый раз, как вспомню об этом, себе не верится. – Она горько покачала головой. – Брат не скупился ни для кого ни на доброе слово, ни на добрый поступок. И что хорошего это ему принесло?
– Зато немало доброго принесло им, – сказал Колл. – Им этого не забыть. Не забыть и мне. – Бранд спас ему жизнь и просил его об одном. О правильном поступке по отношению к Рин. – Я уже бывал на твоем месте. – Голос надломился, почитай, совсем пропал. – Терял кого-то родного.
– А я уже бывала на твоем. Пыталась кого-то утешить. Когда умерла твоя мама.
Тогда все и началось между ними. Не вспышкой, подобной молнии, но медленным прорастанием, словно древо пускало корни в землю. Рука Рин обнимала его за плечи, когда отец Ярви читал заупокойную матери. Ладонь Рин лежала в его ладони, когда тело клали в курган. Смех Рин журчал в кузнице, куда он пришел посидеть, просто чтобы с кем-то побыть. Тогда она была рядом. Ответить тем же – самое малое, что надо сделать ему. Даже если горло здесь сжимается от удушья.
– Просто побудь здесь, и все. – Она снова взялась за шлифовку, на щеках блеснул пот. – Только скажи, что будешь рядом.
– Я буду рядом, – пересилив, выдавил он, хоть до безумия жаждал уйти, и вдохнуть свежий воздух и за это ненавидел себя. – Обещаю тебе…
Послышалась тяжелая поступь на лестнице, и Колл позорно обрадовался шансу отвлечься. Радовался, пока он не увидел, кто пригибается под притолокой. Не кто иной, как беловолосый чашник Гром-гиль-Горма, Рэйт, чей лоб столь неласково повстречался с Колловым носом под старым кедром в Торлбю.
– Ты, – бросил он. Пальцы слепились в кулаки.
Рэйт поморщился.
– Айе. Это я. Прости. Как твой нос? – Вероятно, вот эдак воин приносил извинения, но сердце отозвалось на них только болью.
– Слегонца покривел, – отрезал Колл. – Сдается все ж, твоя честь пострадала сильнее.
Рэйт пожал плечами:
– Она давно развалилась на части. Я знал, что ты лазаешь вдвое лучше меня, не то б не стал бодать ни за что. И как ты сюда смог забраться! Страх берет от такой чертовой высотищи!
В таком комплименте злиться было явно не на что – от этого-то Колл и взбесился как никогда.
– И какого же черта от меня тебе надо? – под конец голос дрогнул, вышло, словно щенок тявкнул на взрослого волка.
– Да ничего. – Рэйт блымнул на Рин, глаза задержались на голых, в капельках пота, плечах, и Коллу совсем не понравилось то, как он на нее смотрит. – Это ты – оружейница с Шестой улицы?
Рин утерла лоб передником и пристально посмотрела в ответ. Если на то пошло, то Коллу не понравился и ее взгляд на ванстерца.
– Мою кузницу сжег Яркий Йиллинг, вместе с почти всей Шестой улицей. Теперь я скорее оружейница с подземелий Мыса Бейла.
– От чего Мыс Бейла лишь выиграл. – Легкая поступь, и в мастерскую нырнула королева Скара. Она казалась еще худощавее, чем в прошлый раз, с острыми ключицами, а среди кузнечной испарины и сажи столь же не к месту, как белая лебедь в свинарнике.
Колл вскинул брови, так же как Рин.
– Государыня, – проворчал он.
Большие зеленые глаза Скары остановились на Рин.
– От всей души сожалею о смерти вашего брата. Все, кого я только ни слышала, отзывались о нем с добром.
– Да, верно. – Рин насупилась, опустив взгляд на лавку. – Добрых людей первыми прибирает Матерь Война.
– Будем молиться, чтоб поскорей пришел черед Отче Мира, – молвил Колл.
Королева Скара покосилась с не меньшим, чем у Колючки Бату, презрением к этому деланому благочестию.
– Сразу – как только Йиллинг Яркий сдохнет и сгниет.
– Я не дружна с молитвами, но за это я помолюсь, – сказала Рин.
– Говорят, вы куете мечи. Лучшие мечи на море Осколков.
– Я ковала клинок королю Атилю. Ковала Колючке Бату. – Рин размотала сверток, лежащий на скамье, чтоб показать свой последний труд. Меч, над которым они с Коллом работали вместе. – Вот этот я сделала для того, кто погиб в Торлбю на прошлой неделе.
– Ты вырезала и ножны? – Рэйт провел толстым пальцем по поверхности дерева. – Они прекрасны.
– Я занимаюсь металлом, – ответила Рин. – По дереву трудится Колл.
Рэйт обернулся к нему:
– Тогда твоим даром в самом деле стоит гордиться. Я б тоже хотел уметь создавать разные вещи. – Он скривился, сжимая кулак. Как будто руке было больно. – Но, к сожалению, умею только ломать.
– Для этого много трудиться не надо, – бормотнул Колл.
– Мне нужен меч, – произнесла Скара. – И кольчуга, по моему росту.
Рин с опаской оглядела молодую королеву сверху донизу. Даже просто стоять в доспехах ей вряд ли окажется под силу – куда уж там биться!
– Вы собираетесь в бой?
Скара улыбнулась.
– Упаси боги. Но с виду я должна быть в полной готовности к бою.
25. Чересчур много служителей
– Мать Скейр, рада приветствовать!
Первый мимолетный взгляд на Гормову служительницу поведал Скаре, что ее визит мало кого бы обрадовал. Ученая мать вечно была прямолинейной и грубой, но нынче ее лицо заострилось, как стамеска, – и столь же светилось добросердечием.
– Извиняюсь за состояние моих покоев, нам пришлось обставляться с пустого места. – Мебель и утварь понатырили отовсюду, занавесями служили трофейные стяги, и сам Синий Дженнер не сказал бы, откуда взялся матрас с гусиным пером. Но именно в этой опочивальне Скара появилась на свет, а арки трех просторных окон глядели на двор принадлежащей ей крепости. Куда ей было переезжать?
– Отведаете вина? – Хозяйка едва было не поманила невольницу, но мать Скейр намертво оборвала ее жест.
– Я явилась не за вином, королева. Я пришла обсудить ваш голос в поддержку отца Ярви.
– Я голосую во благо и из интересов Тровенланда.
– А что, второе Божие Сокрушение пойдет Тровенланду на пользу? – Злость лязгнула в голосе Скейр. – Что, если отец Ярви не сладит с древним волшебством? А если справится, тогда что? Думаете, потом он его добровольно отринет?
– А бесчинства армии Верховного короля Тровенланду, выходит, полезнее? – Скара, чувствуя, что сама срывается на визг, безуспешно старалась сохранять спокойствие. – Полезнее позволить Йиллингу дожечь те крохи, что пока он не сжег?
Глаза матери Скейр сузились в смертоносные прорези стрельниц:
– Не ваша воля движет вами, моя королева.
– Не перестаю удивляться: всем, кроме меня, известно, что мною движет. – Скара нахохлила бровь на сестру Ауд. – Бывало ль хоть еще какой королеве ниспослано столь много служителей?
– По крайней мере это бремя я вам облегчу, – сказала Скейр. – Коли у вас на уме встрять в безумства отца Ярви, моей обязанностью станет не спускать с него глаз. Вместе с тем моего государя нельзя оставлять без служителя. – Она протянула длинную, увитую наколками руку и щелкнула пальцами: – Время игр вышло, сестра Ауд. Возвращайтесь обратно на свое место, приглядывать за воронами.
Круглое личико Ауд осунулось, и Скара едва подавила позыв омрачиться самой. До сей минуты она не подозревала, насколько привыкла полагаться на свою служительницу. Насколько стала ей доверять. Насколько ее любить.
– Я не велела ей оставлять службу.
– Ах, не велели? – фыркнула мать Скейр. – Она – моя ученица, отправленная к вам внаем, а не в подарок. И, коль вы настолько глупы, что не догадались сами, – она доносила мне обо всем. С кем вы беседовали и что говорили. Все ваши пожелания и просьбы. Если на то пошло, то и состав вашего стула по утрам. Насколько я уяснила, ваши какашки, как и та, что их, хм, вырабатывает, малость того… худосочны.
Ауд пришибленно пялилась под ноги, пухлые щеки еще никогда не алели так ярко. Скаре следовало бы обо всем догадаться. Да она, наверное, и догадывалась. И все равно, открытие полоснуло и нанесло глубокую рану. На миг она утратила речь. Но только на миг. А как бы ответил дедушка, если б его так унизили в его вотчине, в его крепости, в собственных покоях?
Стоило сестре Ауд несмело шагнуть к дверям, как Скара, выставив руку, загородила ей путь.
– Вы не поняли! Я не согласна отпустить ее со службы, потому как только сегодня утром она принесла мне обет преемницы матери Кире. Мать Ауд – новый служитель Тровенланда, и ее место – подле меня.
Приятно смотреть, как ошеломили мать Скейр эти новости. Единственной, кто сильнее остолбенел, была сама Ауд. Она таращилась то на бывшую госпожу, то на новую круглыми, как блюдца, глазами. Однако сообразительная толстушка недолго пребывала в растерянности.