2 декабря
Чистка зубов, утреннее умывание и лёгкая зарядка – неотъемлемая часть нашего быта. Сомов требует неукоснительного их выполнения, считая, что, помимо личной гигиены и пользы для здоровья, они способствуют поддержанию «морального духа».
Однако обряд гигиенических процедур превращается с утра в цепь мелких испытаний для нервов и терпения. Они начинаются с вылезания из спального мешка, напоминающего прыжок в ледяную прорубь. Чтобы умыться, надо сперва растопить лёд, в который за ночь превращается заготовленная накануне вечером вода. От мытья снегом мы давно отказались. Его кристаллы на тридцатиградусном морозе не успевают растаять от тепла ладоней и лишь царапают кожу лица. Затем следует бритьё. Впрочем, в последнее время от него многие отказались и стали отпускать бороды. Одни – чтобы избавиться от хлопот, связанных с этой процедурой. Другие – усматривая в бороде атрибут «бывалого полярника». Третьи считают, что борода хорошо защищает от холода. Яковлев же утверждает, что для него борода – источник питьевой воды, поскольку за время очередного «срока» на ней намерзают сосульки, которые прекрасно утоляют жажду. Я тоже перестал бриться, поскольку, однажды заглянув в зеркало, пришёл к выводу, что борода очень подойдёт к моей английской трубке и придаст больше мужественности моей физиономии. Только Сомов, Никитин, Миляев продолжают ежедневно выскабливать свои щёки.
Впрочем, бритьё составляет лишь самую малую толику наших бытовых трудностей. Всё это меркнет по сравнению с необходимостью ходить в уборную.
Правда, Комаров соорудил фанерную будку, намалевал на дверях соляркой большую букву «М», но даже кратковременное пребывание в ней со спущенными штанами (а оно при нашем питании обычно бывает продолжительным) превращается в испытание мужества. Сидишь в кромешной тьме под завывание ветра, то и дело трёшь замерзающий зад и прислушиваешься к каждому шороху: не медведь ли? С некоторых пор многие даже берут с собой в туалет кольты – так, на всякий случай.
А тут возникла ещё одна немаловажная проблема – банная. За несколько месяцев наша одежда, многослойная, как капустный кочан (нижнее трикотажное бельё, шерстяное бельё, свитер, суконная куртка, меховой жилет), пропиталась потом, и тело зудит, словно искусанное насекомыми. Правда, от последних – Бог миловал. Видимо, ни одна ползающая тварь не выдерживает полярного холода, не то что человек. В летнее время организовать баню было несложно. Грело, хотя не очень, солнце, и воды было хоть отбавляй. Бери из любой снежницы, наполни до краёв бак, разогрей на АПЛ и плескайся себе на здоровье. А упаришься – ныряй в озерцо, голубеющее прямо у входа в палатку.
Другое дело сейчас. Темнота, снег, мороз, да и бензина в обрез. Но терпеть стало больше невмоготу.
– Михал Семёнович, – обратился Сомов за ужином к Комарову, – не пора бы баньку организовать? Все, небось, истосковались по горячей воде.
– Будет сделано, – охотно отозвался Комаров. – Чего ж откладывать? Сейчас прямо и пойду городить банный агрегат. Он у меня с лета лежит в мастерской.
Агрегат, о котором напомнил Комаров, состоял из трёхсотлитровой бочки из-под бензина, в центре которой к отверстию в днище была приклёпана широкая труба. Эдакий своеобразный самовар. Для бани выделили запасную гидрологическую палатку, обложили её снежными кирпичами, пол застелили листами фанеры и покрыли брезентом. По окружности палатки у стенки поставили ящики-полки. Общими усилиями нарезали целую гору снежных кирпичей. Главным банщиком назначили безотказного Зяму Гудковича. Агрегат поставили на высокую железную треногу, разместив под ним АПЛ. Наконец все предварительные работы были закончены: бочку наполнили снегом, АПЛ заправили бензином, и она, весело гудя, принялась за дело.
Как описать оханья и уханья поклонников мыла и горячей воды, забравшихся, чтобы не отморозить ноги, на ящики? Лампа гудела, вода в «самоваре» весело клокотала, пар клубился, и вниз на фанеру стекали чёрные потоки мыльной воды.
Согласно неписаным станционным правилам, последними в баню пошли Сомов с Никитиным. Они уже сбросили всю одежду, основательно намылились, налили шайки до краёв горячей водой, как вдруг лампа фукнула и погасла. Гудкович, взявшись за починку, присел на корточки, поковырялся примусной иголкой в капсуле, подкачал насосом, дёрнул регулятор и, промолвив: «Теперь полный порядок», – поднёс спичку. Раздалось громоподобное «уу-фф», и к потолку взлетел столб пламени. Палаточный полог вспыхнул, как спичка. Шайки были мгновенно выплеснуты на огонь, бак перевернулся, и водопад обрушился на злосчастную АПЛ. Пожар удалось погасить довольно быстро.
– Ничего себе попарились, – ворчал Макар, стирая с себя подсох- шую мыльную пену. Но Сомов, которому и на этот раз не изменил оптимизм, засмеялся в ответ:
– Хорошо бы мы выглядели, если бы пришлось нагишом бежать по сорокаградусному морозу. Считайте, Макар Макарович, что мы с вами отделались лёгким испугом.
За ужином, на котором в честь бани и воскресенья было разрешено по «пять капель» коньяка, эта история была предметом шуток и подначек в течение всего вечера. Хохотали все: и четыре пары «чистых» (отличавшихся белыми, отмытыми от многомесячной грязи лицами), и пара «нечистых», закопчённых, как трубочисты, и немытый Гудкович.
– Нет, вы поглядите на них – прямо пещерные человеки, – измывался Гурий Яковлев, расчёсывая рыжеватую бородку. – Им бы сейчас копья в руки и живого мамонта рядом.
– Кстати, о мамонтах, – вдруг расплылся в улыбке Сомов, видимо, вспомнив один из самых блестящих арктических розыгрышей.
Все навострили уши, предвкушая необыкновенную историю.
– Так вот, – начал свой рассказ Сомов. – Дело было во время экспедиции «Север-3». Мы тогда в ожидании погоды куковали на Диксоне. Как поётся в песне, «четвёртый день пурга качается над Диксоном». Самолёты экспедиции были едва видны за огромными сугробами, а её многочисленные участники, ругая синоптиков (будто они были в чём-то виноваты), изнывали от безделья и развлекались как могли: кто преферансом, кто домино, кто чарками спирта и бородатыми анекдотами – или просто спали по двадцать часов в сутки, поднимаясь лишь на приём пищи.
Пассажирский зал недостроенного аэропорта походил на шумный цыганский табор. Просторное помещение было вдоль и поперёк завалено мешками с полярной одеждой, ящиками с научным оборудованием и запасами продуктов, заставлено раскладными походными койками, на которых в живописных позах коротали время «пленники пурги».
Володя Шамов – второй пилот трудяги-«лишки» (Ли-2) – просматривал очередной сон, когда кто-то потряс его за плечо. Он приоткрыл глаза и увидел нагнувшуюся над ним полуодетую фигуру борт- механика Васи Мякинкина.
– Ну чего тебе, – недовольно пробурчал Шамов. – Такой шикарный сон видел: Сочи, пляж, девочки. И надо же было тебе разбудить меня на самом интересном месте.
– Потом досмотришь. Небось утомился «сдавать на пожарника». Дело есть.
– Ну, говори скорее, что там у тебя за дело, а то я хочу сон досмотреть. Пурга не унялась?
– Унялась не унялась – какая разница, – сказал Мякинкин, – дело-то срочное. Надо побыстрее спецгруз оформить.
– Что же это за такой важный груз? Опять начальство какую-то хреновину надумало?
– Сено!
– Сено? Ты, часом, не поддал прилично и закусить забыл? – съехидничал Шамов. – Какое на Диксоне может быть сено?
– Самое что ни на есть обыкновенное сено. Травка такая жёлтенькая, мягонькая.
– Мы что ж, на полюс коров повезём?
– Не коров, а мамонтов! И не на полюс, а в Москву!
– Мамонтов! – Шамов даже привстал в мешке от удивления. – Откуда тут, на Диксоне, мамонты?
– Да не на Диксоне – на Чукотке. Самые натуральные, все в шерсти, с клыками, и даже хвостик сохранился. Их там на Чукотке выкопали из вечной мерзлоты, а они взяли и оклемались. Вот и задали начальству задачу. На Чукотке кормить их нечем, а навигация только в июле начинается. Не ровён час – помрут: в самолёт их ведь не засунешь. Вот и порешили гнать их своим ходом до Архангельска. А чтобы бедняги по дороге не померли с голодухи, приказано сбрасывать им с самолёта сено.
– Ну и дела, – пробормотал Шамов, уже совершенно проснувшись. – А разве мы в одиночку с этим делом управимся?
– Конечно, не управимся. Поэтому такое же задание поручили экипажам Котова и Малькова. Но закавыка в том, что сено в порту заготовлено в двух видах: в тюках и россыпью. Поэтому надо успеть получить брикетированное. Его и грузить легче, и сбрасывать проще. А если достанется рассыпное – с ним хлопот не оберёшься. Так что давай поторопись, дуй к начальнику аэропорта. Будет отказываться – не поддавайся. Стой, как панфиловцы у Дубосекова. Посули, что мы в долгу не останемся. Нужен спирт – дадим пару канистр. Нужна нельма – обеспечим.
Сопя и чертыхаясь, Шамов накинул на плечи меховой «реглан», нахлобучил малахай, сунул ноги в унты и пошёл к выходу. Едва за ним захлопнулась дверь, все повскакали с коек и, одеваясь на ходу, ринулись следом за Шамовым.
Переступив порог кабинета начальника аэропорта, Володя стянул с головы малахай и, прокашлявшись с мороза, сказал:
– Привет начальству!
– Здорово, Шамов. С чем пожаловал, небось, опять бензин будешь просить?
– Никак нет.
– А что за срочность такая? Лётной погоды ещё дня четыре не будет. Успеете сто раз загрузиться.
– Успеть, конечно, успеем, но лучше загодя договориться, чтоб потом горячку не пороть.
– Предусмотрительный ты у нас человек. Ну, выкладывай, что надо.
– Сено! – выпалил Шамов.
– Сено? Вы что, на полюс коров повезёте? Или льдину устилать будете, чтобы посадка была помягче? – И он весело расхохотался.
– И что в этом смешного, – обиделся Шамов. – Это ведь не моя блажь, а важное задание. П р а в и т е л ь с т в е н н о е, – произнёс он с расстановкой. – Сено необходимо, чтобы кормить мамонтов.
– Мамонтов? – Начальник даже задохнулся от удивления. – Откуда на Диксоне мамонты?