И звёздочкой живой издалека,
Манящей нас во мраке и тумане,
Горит фонарь на мачте «ветряка»,
Единственный в Полярном океане!
Новая кают-компания
Наша старая палатка КАПШ-2, верой и правдой служившая нам восемь месяцев кают-компанией, совершенно обветшала. Солнце и ветер, пурга и дожди доконали её окончательно. Самые героические усилия согреть её пропадали впустую. Тепло уходило сквозь поредевшую ткань тента, как вода через сито. Потерпела неудачу идея утеплить её толстой снежной обкладкой. Она полностью лишала палатку вентиляции, и достаточно было включить газовые конфорки и запалить паяльную лампу, как помещение наполнялось запахами смеси газа, бензина и подгоревшего мяса. Это привело к тому, что кают-компания утратила своё неоценимое значение станционного клуба, куда по вечерам все собирались посидеть в тепле, посудачить, поделиться заботами, выслушать советы друзей.
Всё началось в один из холодных ноябрьских вечеров. Свирепая пурга сотрясала стенки палатки, и её холодное дыхание проникало внутрь, заставляя запахивать шубы.
– А что, Макарыч, – сказал задумчиво Сомов, постукивая привычным жестом мундштуком папиросы о стол. – Может, нам попытаться использовать фюзеляж самолёта под кают-компанию?
– Идея хорошая, но неосуществимая, – сказал Никитин. – Боюсь, что такую махину – а в ней, наверное, тонн двадцать пять, а то и больше, – нам не дотащить до лагеря. Вот если бы «газик» был на ходу – тогда другое дело.
– А почему двадцать пять тонн? – возразил Комаров. – Нам же не нужно волочить в лагерь весь самолёт. Крылья и хвост обрубим, и будет всё в ажуре.
– А сколько останется этого ажура? – оживился Сомов.
– Думаю, тонн десять – двенадцать, не больше. Но зато кают-компания будет – блеск. А доктору такой камбуз соорудим, что он поллитрой не отделается.
Идея новой кают-компании заразила всех, и мы готовы были прямо сейчас мчаться на аэродром для её осуществления.
Наутро, наскоро перекусив, все двинулись толпой на аэродром, весело обмениваясь планами по благоустройству будущей кают-компании.
Пурга поутихла, но из низких туч продолжал валить густой снег. Увязая в сугробах, спотыкаясь о невидимые в темноте ропаки, мы, наконец, добрались до аэродрома. За грудой торосов показались самолётные останки. Печальное это было зрелище. Полузасыпанный снегом самолёт лежал, наклонившись на правый борт. Правый двигатель, сорванный страшным ударом, откатился в сторону. Край плоскости обломился, и из него, словно скрюченные пальцы, торчали лонжероны.
Щетинин скептически осмотрел самолётные останки и мрачно заметил, что тащить за полтора километра такую громадину нам не под силу.
– Ну что ты, Ефремыч, разнюнился, – сердито сказал Комаров, – что нам, впервой грузы ворочать? Справимся и с этим. Представляете, какая у нас шикарная получится кают-компания! Крепкая, надёжная, тёплая. Да ей никакая пурга будет не страшна. Стенки обтянем брезентом.
– А на них развесим картинки из «Огонька». Там такие красавицы – закачаешься, – подхватил Дмитриев.
– Кто о чём, а вшивый всё про баню, – не удержался Комаров.
– Да бросьте вы цапаться, – сказал Никитин укоризненно.
– Кончай травить, – сказал Комаров, – пора работой заняться. Делов там непочатый край. Надо, Михалыч, перво-наперво кабину от снега очистить. Намело там. Сомов, давай командуй.
– Есть командовать! – по-военному отрапортовал Сомов. – Значит, все берите лопаты и освободите кабину от снега, а мы займёмся плоскостями. Их надо напрочь отрубить. Так легче фюзеляж перетаскивать будет.
Но забраться на плоскости и удержаться на их обледенелой поверхности оказалось делом невыполнимым. Выход подсказал Никитин, предложив подкатить к плоскостям пустые бензиновые бочки в качестве подмостков. Сказано – сделано. Крылорубы, вооружившись топорами, предусмотрительно захваченными Комаровым, взобрались на бочки и вонзили топоры в обледеневший дюраль. После четырёх часов изнурительной работы удалось одолеть лишь сантиметров сорок.
Тем временем кабину очистили от снега. Уставшие работяги расселись на снегу, попыхивая папиросками.
– Ладно, друзья, пора кончать. На сегодня достаточно, – сказал Сомов, видя, что все выбились из сил. – Завтра доделаем.
Но «завтра» растянулось на четверо суток. Наконец обе плоскости шлепнулись на снег. За ними последовал хвост.
– Теперь попробуем сдвинуть самолёт с места, – сказал Комаров.
Мы облепили длинную металлическую сигару со всех сторон, как муравьи упавшую ветку. Но, сколько мы ни тужились, фюзеляж словно прилип ко льду и не поддавался нашим усилиям.
– Пожалуй, надо сперва брюхо подчистить, – сказал Петров и, схватив лопату, полез под самолёт.
Проинспектировав работу, Комаров заявил, что теперь полный порядок и можно ещё раз попытаться сдвинуть махину с места.
Мы снова навалились и, сдвинув фюзеляж метров на десять, повалились на снег обессиленные. А ведь впереди предстоял, даже страшно подумать, полуторакилометровый путь через заструги и сугробы.
– Да, такими темпами мы аккурат дотащим самолёт в лагерь только к концу дрейфа, – буркнул Курко, сердито сплюнув.
– Давайте сядем да помозгуем. Может, и найдём какой-нибудь выход, – сказал Никитин.
Мы расселись кружком. Кто-то зажёг фонарик, и его луч засколь-зил по лицам, выхватывая из темноты то заиндевелую бровь, по поседевшую от изморози бороду, то поблёскивающие из-под капюшона глаза.
– Может, откажемся от этой зряшной затеи? – предложил Петров, яростно растирая замёрзший нос.
– Эврика! – вдруг радостно воскликнул Гудкович. – У нас же есть нарты.
– Блестящая идея, – усмехнулся Яковлев, выковыривая сосульки из бороды. – Только тут одними нартами не обойдёшься. Тут целый санный поезд нужен.
– Да не требуется никакого поезда, – отпарировал Гудкович. – Мы просто уложим передок самолёта на нарты, а сзади будем подталкивать.
– Ай да Зямочка! Вот умница! – радостно отозвался Комаров. – И как это такая простая мысль мне самому раньше не пришла в голову?
– По-моему, предложение Гудковича – отличный выход из создавшегося положения, – сказал Сомов. – Только давайте отложим его осуществление на завтра.
Возражений не последовало: все так устали, что буквально валились с ног.
Наутро Курко приволок в палатку-мастерскую длинные чукотские нарты и вместе с Петровым принялся за ремонт: заменил сломанные колышки, тщательно связал медным проводом и сыромятными ремнями деревянные детали рамы, проверил и укрепил в гнёздах каждый копыл. Для проверки на прочность нарты пару раз приподняли и бросили на пол.
Удовлетворённые результатами «технических испытаний», ремонтники выволокли нарты из палатки и перевернули их вверх полозьями. Затем Курко, вооружившись полотенцем и кастрюлей с водой, принялся за процедуру «войданья»: намочит полотенце водой, проведёт пару раз по полозу, а сорокаградусный мороз мгновенно превращает воду в лёд. Он повторял эту операцию до тех пор, пока оба полоза не покрылись толстой ровной ледяной плёнкой. Теперь можно было отправляться на аэродром. Нарты легко скользили, оставляя на плотном снежном покрове две едва видимые дорожки.
Первая попытка водрузить самолётный нос на нарты кончилась неудачей. Даже лишённый плоскостей и хвоста, обледеневший фюзеляж оказался неимоверно тяжёлым – примерно по тысяче килограммов на брата.
– Сюда бы не нас, хлюпиков, а пяток штангистов-тяжеловесов, – посоветовал Яковлев, утирая вспотевшее лицо.
– Постойте, ребята, – вдруг сказал Комаров, потирая ноющую поясницу. – Чего это мы зря корячимся? Давайте раскопаем снег под носом самолёта и всунем туда нарты.
Сказано – сделано. Мы прокопали под носом фюзеляжа глубокую траншею и, подсунув под самолётное брюхо толстые доски, чуть приподняли его. Воспользовавшись моментом, Комаров быстро пропихнул нарты в образовавшуюся щель.
Мы отпустили рычаги, и нос фюзеляжа опустился на нарты, жалобно заскрипевшие под его тяжестью. Заскрипели, но выдержали, не развалились.
– Ну, полдела сделано, – прокомментировал Миляев, – как при изготовлении масла из говна. Мазать можно, а есть нельзя.
– Ну, Николай Алексеевич, – укоризненно сказал Сомов, – вы и остряк. Только, думаю, мы и вторую половину дела одолеем.
После короткого перекура шестеро впряглись в собачьи постромки, а четверо стали у хвостовой части фюзеляжа.
– Ну как, бурлаки, готовы? – спросил Сомов.
– Готовы, хозяин, – откликнулся нестройный хор охрипших от мороза голосов.
– Раз, два – взяли! – скомандовал Сомов.
Казалось, мышцы сейчас лопнут от напряжения. Но нарты стронулись с места и, ускоряя ход, заскользили по насту. За один присест мы преодолели метров тридцать и, обессиленные, повалились на снег. Второй рывок оказался ещё более успешным. Теперь уже даже самые убеждённые скептики перестали сомневаться в успехе нашего казавшегося неосуществимым предприятия.
Наконец в последнем усилии мы протащили фюзеляж к центру лагеря и втолкнули зелёную дюралевую сигару в глубокий котлован, вырытый до самого льда по соседству с кают-компанией.
Рассевшись вокруг, мы с каким-то недоверчивым удивлением разглядывали убегающие в темноту две глубокие колеи, оставленные полозьями. Взявшись снова за лопаты, мы принялись забрасывать самолёт снегом, пока усилившийся ветер, перешедший в пургу, не разогнал нас по палаткам. Но отдых был недолог. У радистов повалило мачту, и Курко прибежал за помощью. Едва передвигая ноги от усталости, мы поплелись к радиопалатке. Злосчастная мачта с оборванной растяжкой валялась на снегу. Растяжку заменили. Костя вручил всем четырём своим помощникам тросы, наказав натянуть и держать как можно крепче, а сам вместе с Щетининым, осторожно приподняв длинный гнущийся ствол мачты, стал медленно приводить её в вертикальное положение. И тут произошло несчастье. Курко поскользнулся, мачта вырвалась из рук и, звонко треснув, обломилась на самой середине. Её тонкий конец, увенчанный сигнальным фонарём, воткнулся в снег и так и остался лежать, ибо на вторую попытку сил уже ни у кого не хватило.