– Ну и чёрт с ней, – мрачно выругался Курко. – Обойдёмся пока одной. Будет время – поставим. Спасибо, бояре, за помощь.
Благоустройство новой кают-компании затянулось до середины декабря. То надо было строить новые стеллажи для имущества и продуктов, чтобы их не замело пургой, то дополнительно утеплять палатки, то гидрологам потребовалась вторая лунка. Я, как все дилетанты, считал, что приготовить лунку – плёвое дело. Просверли буром дырку во льду, засунь туда заряд аммонала побольше, зажги бикфордов шнур, и через считаные минуты бабах – и лунка готова.
Действительно, если лёд был относительно тонок – сантиметров 40–60, его можно было продолбить даже пешнёй, и исследуй себе океан на здоровье. Однако справиться со льдом толщиной в три – четыре метра без помощи взрывчатки было просто невозможно, и приготовление лунки превращалось в долгую, изнурительную работу. С одной стороны, она должна была быть достаточно широка, чтобы в неё проходили любые гидрологические приборы. Но с другой – не настолько широка, чтобы после установки глубоководной гидрологической лебёдки её нельзя было накрыть палаткой, иначе вода в лунке немедленно бы замёрзла, и все труды пошли бы прахом.
Поэтому лунку сначала готовили с помощью мелких взрывов, а затем доводили до нужной кондиции пешнями вручную. После этого ледяной пол палатки застилали досками, расставляли «мебель»: стойки для барометров и термометров, столик для записи результатов наблюдений, стул и газовую плитку – и лаборатория для океанографических исследований была готова.
Наконец, к моей великой радости, на будущем камбузе появился Миша Комаров. Он критическим взглядом обвёл все самолётные отсеки – пилотскую, штурманскую:
– Ну что же. Ты, доктор, не беспокойся. Всё будет тип-топ. Сделаем кают-компанию как надо и камбуз тебе соорудим на славу.
Несколько дней фирма «Комаров и сыновья», каковыми были Зяма и Саша, трудилась на славу.
Металлические бока фюзеляжа исчезли под брезентовыми полотнищами. Для сохранения тепла грузовую кабину перегородили пологом из портяночного сукна.
В уменьшенном помещении наши нагревательные средства стали вдвое эффективнее. В центре появился длинный стол, за которым теперь без труда могли устроиться все одиннадцать человек. Команда умельцев сколотили парочку скамеек, избавив нас от необходимости сидеть на неудобных банках с пятнадцатисуточными продовольственными пайками.
Новый камбуз был великолепен. Под него мне отвели штурманскую рубку, и Комаров превратил его в «конфетку». Газовые плитки поставили на штурманский столик, а для баллона отвели место в пилотской кабине.
Для разделки продуктов Михаил сколотил удобный стол, под ним устроил несколько полок для посуды. На стенке появились крючки для развешивания половников и шумовок. После ужина, приготовив всё необходимое для вахтенного, я зажёг все четыре конфорки и устроился на высокой табуретке, специально изготовленной для меня Комаровым в знак благодарности за избавление от радикулита.
Я взобрался на свой кухонный трон, вытащил из нагрудного кармана свой «Данхилл», набил «Золотым руном», хорошенько раскурил и выпустил в потолок несколько клубов синеватого ароматного дыма. Ну, полный кайф! Но что-то беспокоило меня. Какая-то неотвязная мысль копошилась в мозгу, и я никак не мог поймать её за хвост. И вдруг словно пелена спала с моих глаз. «Болван, – обратился я к себе. – Ты знаешь, где сидишь. Неужели твоя дурацкая память тебе ничего не подсказала? Ты знаешь, где помещается твой проклятый камбуз? Это же Си-47! Тот самый Си-47, бортовой номер Н-369, с которого ты два года назад прыгал вместе с Андреем Медведевым на Северный полюс! Это ж надо! Вот это ирония судьбы. Ну и ну!»
Первым посетил меня Гурий. Он осмотрел мои новые апартаменты и заявил, что теперь мне будут и «стены помогать».
Поскольку наступило время обеда, все собрались за новым столом, в новой кают-компании, и я предложил выпить по случаю новоселья.
Сомов одобрил идею, и в мгновенье ока был оборудован праздничный стол, за которым обед плавно перешёл в ужин.
Быть или не быть
Утро 8 декабря началось как обычно, не предвещая никаких неожиданностей. Погода успокоилась, лёд помалкивал, и я, как обычно, суетился на камбузе, готовя обед. Все собрались вовремя и с аппетитом уплетали наваристые щи из оленины. Запаздывал только Дмитриев, видно, расшифровывая очередную радиограмму. Наконец и он по- явился на пороге и молча положил на стол перед Сомовым листок бумаги. В этом не было ничего особенного. Но я слишком хорошо изучил Сашу, лицо которого было воистину зеркалом души, чтобы понять: произошло что-то особенное. Да и весь его вид, в наброшенной на плечи куртке и с незавязанными ушами потёртой пыжиковой шапки, свидетельствовал, что я не ошибся.
Сомов прочёл радиограмму и медленно обвёл взглядом сидящих за столом. Все затихли, чувствуя, что произошло что-то очень важное.
– Так вот, друзья мои, – начал он. – Правительство приняло решение продлить работу станции ещё на один год. – И снова замолчал.
Все впились глазами в лицо Сомова, понимая, что это лишь присказка, а сказка ещё впереди.
– Руководство Главсевморпути считает, что для успешного продолжения дрейфа необходима преемственность в работе. А для этого надо, чтобы два-три человека из нынешнего состава станции остались дрейфовать на второй год. Я, конечно, понимаю, что выдержать ещё один год – тяжёлое испытание. Но без этого не обойтись. Никого неволить не буду. Это дело сугубо добровольное. Пусть каждый обдумает предложение, оценит свои силы и возможности. Торопиться не надо. Это ведь не к тёще на блины сходить. Не позднее завтрашнего утра тех, кто решил остаться продолжать дрейф, прошу сообщить мне. Вопросы есть?
Наступила тишина. Сомов набросил на плечи шубу и вышел из кают-компании. Вскоре она опустела, и я остался наедине со своими ложками-поварешками. На ужине тоже никто не появился. Помыв посуду, притащив со склада порцию продуктов для дежурного, я отправился восвояси. Гудкович, забравшись в спальный мешок с головой, тихо похрапывал. Дмитриев, покряхтывая, ворочался в своём закутке за занавеской.
Газ был потушен, и в палатке царил мороз. Я торопливо разделся и нырнул, словно в прорубь, в заледеневший за день пуховой вкладыш, скрючившись, как младенец в матке.
Наконец моё гнёздышко прогрелось, и я, вытянув ноги, предался размышлениям. Впрочем, гамлетовский вопрос «быть или не быть» я для себя решил не задумываясь ещё в кают-компании. Я закрыл глаза и предался воспоминаниям. После возвращения из последней высокоширотной экспедиции меня ни на один день не оставляла надежда оказаться на дрейфующей станции.
Вспомнилось, как огорчил меня отказ Кузнецова. Пять долгих месяцев после возвращения из экспедиции я мечтал попасть на льдину к Сомову. И вот неожиданный ночной вызов в Главсевморпуть. Перед моим мысленным взором возник заставленный старинной мебелью кабинет. Вспомнилось, как, затаив дыхание, слушал я Водопьянова и охватившее меня чувство телячьего восторга.
Желание попасть в эту загадочную страну, называемую Арктикой, зародилось ещё в детстве, наверное, тогда, когда я впервые прочёл книгу Лялиной «Русские мореплаватели, арктические и круго- светные». Я воображал себя то отважным первопроходцем, бредущим среди полярной пустыни вслед за собачьей упряжкой, то суровым капитаном ледокола, ведущим свой корабль среди арктических льдов, то бесстрашным полярным пилотом, покоряющим воздушные арктические пространства. Видимо, этому способствовали и присущая мне склонность к романтике, и жилка авантюризма. Случайная встреча с Павлом Бурениным – и мечта стала реальностью. Арктические экспедиции, прыжок с парашютом на Северный полюс, многомесячный дрейф на станции, казалось бы, должны были полностью утолить мою жажду приключений. Но нет. Стоило судьбе поманить меня пальцем, и я вновь готов пуститься во все тяжкие.
Что же заставило меня сейчас безоговорочно согласиться на продолжение дрейфа? Обуреваемый воспоминаниями и сомнениями, я беспокойно ворочался с боку на бок и вдруг явственно услышал свой внутренний голос:
– Ну чего ты мечешься? Ведь решил остаться, и дело с концом.
– Решил-то решил, но всё же…
– А кто тебя заставляет остаться? Никто ведь не неволит?
– Нет, не могу иначе. Совесть не позволяет. Всё же я один из самых молодых, не женат, да и на станции всего несколько месяцев.
– Да брось ты лицемерить, – съехидничал внутренний голос, – молодой, холостой. Уж самому-то себе можешь честно признаться: славы захотелось.
– Захотелось, ну и что? А кому её не хочется? Только о ней даже мечтать смешно. Слава – это известность, портреты в газетах, письма от незнакомых девушек. А тут притаился, как разведчик в тылу врага. Даже родители не знают, где ты находишься.
– Может, экзотика так подействовала? Или просто подзаработать деньжат решил? – съехидничал голос.
– Нет, пожалуй, экзотики я нахлебался досыта. А насчёт подзаработать… – Я даже рассмеялся вслух. – Это с нашими-то командировочными – 2 рубля 26 копеек в сутки. Да и то, как однажды сострил Миляев, как бы нам не переплатили. Ведь мы как бы в сельской местности, а там положено всего 1 рубль 34 копейки.
– Ну, так что же? – продолжал шептать внутренний голос.
– Да ничего, – обозлился я. – Кончай это дурацкое самокопание и спи. Как там у французов: J'y suis, J'y reste?[15]
С этой мыслью я уснул.
– Виталий, ты не спишь? – услышал я сквозь дрёму голос Дмитриева.
– Сплю, сплю. Отвяжись, не слышишь, даже храплю.
– Ладно меня разыгрывать. Лучше скажи, что ты решил. Я вот твёрдо решил остаться ещё на год. Может быть, и ты составишь мне компанию? Вместе веселей будет. А если и Зяму уговорим – вообще блеск.
– Думаю, Зяма не согласится, – сказал я с сомнением в голосе. – Он ведь перед самым вылетом на льдину женился.