– Пожалуй, ты прав. Нам, холостякам, что? Перебьёмся. А ему свою жёнушку ещё целый год не видеть.
Дмитриев замолк, да и я, сморённый усталостью и умственными упражнениями, тоже задремал.
Едва поднявшись с постели, мы отправились в палатку к Сомову. У самого входа нас догнал Гудкович. Судя по его утомлённому лицу, он всю ночь так и не заснул, мучаясь сомнениями.
– Ай да Зямочка! – воскликнул радостно Дмитриев. – Ну, молодец. Теперь нам никакие трудности не страшны! – И, сдержав обуревавшие его чувства, запел, чуть перефразировав известную песню: «Три танкиста, три весёлых друга, экипаж палатки боевой».
Мы ввалились в гидрологическую палатку. Сомов поднял на нас усталые от ночного дежурства глаза и негромко сказал:
– Как я понимаю, вы все втроём решили остаться для продолжения дрейфа. Молодцы! Скажу честно, именно на вас я рассчитывал. – Он помолчал немного и добавил: – Надеюсь, своё решение вы обдумали самым серьёзным образом. Ведь нелегко придётся.
– Обдумали, Михал Михалыч, всё тщательно обсудили, – уверенно сказал Дмитриев. – Можете на нас положиться.
Через два часа в Москву ушла срочная радиограмма: «Продление дрейфа единодушно одобрено коллективом станции. Продолжение дрейфа дали согласие Волович, Гудкович, Дмитриев. Наши координаты на 9 декабря 80˚30' северной широты и 196˚54' западной долготы[16]».
Сбросив с плеч тяжкий груз сомнений, мы разбрелись по рабочим местам: Гудкович на метеоплощадку «за погодой», Дмитриев в гидрологическую палатку помогать Никитину, а я, передоверив готовить завтрак очередному вахтенному, отправился «делать науку»: изучать температурный режим в палатках, утеплённых в зависимости от предприимчивости и изобретательности их хозяев. Одни палатки сиротливо чернели, едва прикрытые снегом, другие были окружены монументальной стенкой из снежных кирпичей, третьи – закованы толстым панцирем обледеневшего снега, придававшим им вид фронтового блиндажа.
Палатку радистов окружала лишь невысокая снежная насыпь. Им, счастливцам, не приходилось страдать от холода. Газовую плитку им вполне заменял движок, который, помимо основной функции – снабжения передатчиков электроэнергией, – излучал столько тепла, что его хватило бы ещё на пару палаток. Закончив обход, я решил осуществить свою давнишнюю мечту: построить эскимосское иглу, воспетое полярными корифеями Амундсеном, Расмуссеном[17], Стефанссоном[18]. Благо количество материала, предоставленного в моё распоряжение матушкой-природой, не могло присниться ни одному строителю. Да и материал какой – лёгкий, плотный, легко поддающийся обработке простой пилой-ножовкой, и, главное, воздух, заполняющий пространство между снежными кристаллами, составляющий до 90 % его веса, превращает снег в отличный теплоизолятор. Недаром он столь любим эскимосами, возводящими из него великолепные куполообразные жилища – иглу. Кнуд Расмуссен, изучавший в течение многих лет жизнь эскимосов на Великом санном пути от Гудзонова залива до Аляски, открыл, что порой эти снежные дома составляли целые архитектурные ансамбли.
Но моё желание построить иглу имело ещё одну, тайную причину. В дневниках полярных путешественников я вычитал, что главным врагом был не только мороз. У него был верный союзник – ветер. Даже небольшое движение воздуха значительно усиливало охлаждающее действие низких температур на человека. В библио- теке имени В.И. Ленина я разыскал статью соратника адмирала Бэрда во время экспедиции в Антарктиду, метеоролога Сейпла. Оказывается, он специально изучал проблему взаимодействия холода и ветра и даже составил целую таблицу, которую назвал ветро-холодовой. Почему-то у нас её не учитывали тогда не только полярные исследователи, но даже городская метеорологическая служба. Так, если в штилевую погоду термометр показывает -5˚, то при ветре 10 метров в секунду его охлаждающее действие соответствует -23˚, при -30˚ равняется -58˚, а при -40˚ достигает -80˚. Вот этот ветро-холодовой индекс и натолкнул меня на мысль научиться строить надёжное снежное убежище, защищающее от ветра и холода. А вдруг понадобится, чем чёрт не шутит? При этой мысли я сам себе сказал вслух «типун тебе на язык» и сплюнул через левое плечо.
И вот наконец я решился, благо уже несколько дней погода была безветренная, поставил на плитку бак с борщом, разложил на большой чугунной сковороде антрекоты для оттаивания и присел за стол, открыв «Путешествие на «Йоа». Затем накинул на плечи свою потемневшую от кухонной копоти «француженку», вооружился лопатой, пилой-ножовкой и лампой «летучая мышь» и отправился реализовывать свою «грандиозную» идею. В соответствии с указаниями Амундсена перво-наперво надо было отыскать подходящее место для строительства – площадку с плотным снежным покровом и достаточно ровную. Мне повезло. Вскоре я обнаружил такое место неподалёку от продуктового склада. Снег на ней был настолько плотен, что на нём не отпечатывались следы моих унтов.
Ночь была лунной, и я решил обойтись без дополнительного осве-щения, чтобы не привлекать к себе внимания любопытных. Прежде всего с помощью нехитрого чертёжного инструмента – метровой верёвки с двумя колышками по концам – я начертил на снегу круг. Затем по соседству в сугробе вырыл лопатой «карьер» метр на метр и, вооружившись пилой-ножовкой, принялся вырезать блоки-кирпичи размером 60х30х10 сантиметров. Поддев блок лопатой и пошуровав ею, я вытаскивал кирпичи и складывал их в штабель.
Заготовив строительный материал, я принялся за строительство. Уложил фундамент из блоков по окружности, а затем от верхнего края первого до нижнего края второго последнего аккуратно срезал снег так, чтобы образовалась ступенька. Теперь можно было начинать укладку кирпичей по спирали. Каждый блок, прежде чем водрузить его на место, я обрезал по краям, придавая ему вид трапеции. Её наружная грань была несколько больше внутренней, чтобы не дать блоку провалиться внутрь хижины. Работа спорилась. Я укладывал блок за блоком, но в строительном азарте забыл о двух основных правилах: во-первых, верхний блок должен был обязательно перекрывать вертикальный стык нижележащих, и, что важнее, блоки следовало наклонять внутрь сначала градусов на пять, а затем постепенно увеличивать угол наклона, иначе никакого купола не получится. Пришлось, поругивая себя за несообразительность, всё начинать сначала. Время бежало незаметно, и я едва не прозевал час обеда. Вовремя спохватившись, я помчался на камбуз и, поставив вариться щи, возвратился к своему детищу.
Наконец последний кирпич стал на место и щели были затерты снегом. Я мог полюбоваться делом своих рук. Конечно, моё иглу было далеко от совершенства. Но всё же это было куполообразное сооружение, которое теперь вполне могло укрыть от ветра. А спастись от холода мне должна была помочь жировая лампа. Её роль выполняла большая жестяная банка из-под сельди, заполненная керосином (за неимением тюленьего жира) с кусочками бинта-фитиля. Следуя указаниям Стефанссона, я прорыл с восточной стороны иглу лаз и забрался внутрь. Большая снежная глыба, уложенная у стенки в самом начале строительства, выполняла роль ложа. Дрожа от холода и нетерпения, я запалил фитили, и они, чадя и потрескивая, осветили внутренность моего жилища. Растянувшись на лежанке, я предался ожиданию минуты, когда наступит «Ташкент». Но мои надежды были безжалостно рассеяны. Фитили так невыносимо коптили, что через несколько минут я, чертыхаясь и отплёвываясь, выбрался наружу, вышвырнув лампу на снег, где она тут же погасла.
Но охота пуще неволи. Не вышло с лампой – попробую обыкновенные свечи. Я притащил четыре штуки и укрепил в центре иглу на фанерной дощечке. Когда свечи разгорелись и посветлевшие язычки пламени потянулись, чуть потрескивая, кверху, внутренность иглу волшебно преобразилась. Стены заискрились, засверкали разноцветными огоньками – красными, синими, зелёными, превратив снежный домик в сказочную пещеру из «Тысячи и одной ночи». Я не стал закрывать отверстие лаза снежной глыбой: воздушная пробка надёжно защищала от проникновения наружного воздуха – и отправился на камбуз готовить обед.
Часа через два я всё же не выдержал и помчался навестить свою постройку. Свечи почти наполовину сгорели, но зато столбик термометра, оставленного мною, поднялся с -30 до 0°. Да здравствует иглу! После обеда я не удержался и похвастался своей работой:
– Приглашаю всех желающих посетить настоящую эскимосскую хижину-иглу.
Охотников оказалось мало. Только Миляев заполз внутрь и, взглянув на термометр, изрёк своё любимое: «Ну, бляха-муха».
Дневник
17 декабря
Всё в мире относительно. Ещё недавно я проклинал нашу старую палатку – кают-компанию и испытывал телячий восторг от нового камбуза в штурманской рубке самолёта. Он действительно был намного комфортабельнее прежнего. Но все его преимущества потеряли цену от царившего в нём холода. Металлические стенки фюзеляжа словно впитывают в себя мороз, и поутру температура в нём немногим отличается от наружной. Деревянный щит на полу покрыт слоем льда. Заготовленная с вечера вода превращается к утру в прозрачный слиток. Стены обрастают белым пушистым мхом. Эх, сюда бы хоть один водопьяновский примус! Цены бы ему не было. Но примусы давно покоятся в каком-то сугробе, а я нет-нет да вспомню недобрым словом их горе-изобретателей. Нет, кулинарное поприще не моя стихия. А ведь старожилы Арктики утверждают, что должность повара – одна из самых завидных. Тут тебе и самые вкусные кусочки достаются, не надо тащиться в мороз и пургу на метеоплощадку или к гидрологической лунке. И, главное, человек постоянно в тепле. Возможно, в этих рассуждениях есть доля правды (а может быть, элементарной человеческой зависти). Но я твёрдо уверен, что ни один человек на нашей станции не завидует моей поварской доле. Ведь даже теплом, этой неотъемлемой привилегий кока, я не пользуюсь, разве что в короткие промежутки, когда баки и кастрюли перестают закрывать горящие конфорки. Пока я нарублю твёрдое, как бетон, мясо, отмерю порции круп и сухих овощей, ноги так замерзают, что приходится приплясывать на обледенелом полу. Чтобы не впасть в уныние, я предаюсь художественной самодеятельности. Читаю вслух стихи, распеваю во весь голос цыганские романсы и патриотические песни, аккомпанируя себе стуком ложки или ножа. Но особенно я люблю исполнять куплеты с «хитрой» рифмой.