В турнирный день один вассал
Весь графский замок… обошёл.
Нигде уборной не нашёл
И в книгу жалоб записал…
И т. п.
В разгар самодеятельности на камбузе появились, несмотря на неурочное время, Дмитриев с Яковлевым. Хулиганистые стихи понравились, и они потребовали донести их до широких масс. Я выполнил просьбу и после ужина продемонстрировал своё творчество, которое было одобрено «бурными аплодисментами».
Потоп
Ох, как не хочется среди ночи вставать на метеорологическую вахту. Гудкович потянулся взглянуть на часы и, расстегнув «молнию» вкладыша, протянул руку под койку, нащупывая унты. Неожиданно пальцы его коснулись воды. Вода на полу палатки? Сон сняло как рукой. «Полундра! – закричал Зяма. – Вода в палатке!!»
Ещё не соображая со сна, что случилось, мы стремглав выскочили из мешков, на ходу натягивая на себя брюки и свитера.
Если под палаткой прошла трещина, она может мигом разойтись, и тогда из нашего жилища быстро не выберешься. Протиснувшись через лаз, волоча за собой шубы, мы выползли на свет божий. Огляделись. В лагере царил полный покой. Даже не слышно было обычного потрескивания льда.
Из-за камбуза показался Петров – вахтенный.
– Вы что это ни свет ни заря поднялись? Бессонницей, что ли, мучаетесь? – спросил он, удивленно разглядывая наши полуодетые фигуры.
– Ваня, ты ничего не слышал? – спросил Дмитриев. – Кажется, льдина под нашей палаткой треснула.
– Это тебе со сна показалось. Никаких подвижек и в помине нет.
– Какое там показалось, если всю палатку затопило водой!
– Как затопило?
– Вот так и затопило. Наверное, под палаткой трещина прошла, – сказал Дмитриев и, повернувшись, нырнул в темноту тамбура.
Мы полезли за ним. Воды на полу прибавилось.
– Вот чёрт, все наши вещи намокли. – Зяма старался дотянуться до большого мешка с обмундированием, лежавшего на полу в ногах кровати.
– Я сейчас вернусь, – вдруг сказал Гудкович, исчезая за пологом. Через несколько минут он появился вновь, волоча за собой пустые деревянные ящики. Мы последовали его примеру, и вскоре над водой поднялись импровизированные мостки.
– Никакая это не трещина, – уверенно сказал Петров, обмакнув палец в воду и попробовав её на вкус. – Вода-то совершенно пресная. Если бы она поступала из трещины, она была бы солёной.
– И правда она пресная, – подхватил Дмитриев, тоже успевший оценить вкусовые качества воды.
– Эврика! – вдруг воскликнул Зяма. – Это аэрологи виноваты. Когда лагерь переезжал, Канаки это место нашел и всё расхваливал, какое оно ровное да удобное. А то, что под ним снежница может оказаться, он и не подумал. Вот теперь мы и расплачиваемся за его неосмотрительность. Лёд, покрывавший снежницу, трескается по науке. Просто в замкнутом пространстве снежницы, полость которой уменьшается, увеличивается давление воды.
Пока мы охали и кляли непредусмотрительность аэрологов, вода продолжала прибывать, затапливая всё вокруг.
– Не повезло вам, друзья, – сказал Петров озабоченно. – Пойду-ка я сообщу Михаилу. Пусть он решит, как вам быть дальше.
Вскоре он вернулся вместе с Сомовым. Михаил Михайлович первым делом попробовал воду на вкус и, убедившись, что она пресная, успокоился.
– Пожалуй, придётся вам перебираться на время в другую палатку. Только вот в какую? Лишь одна комаровская мастерская свободна. Вот там и располагайтесь. Она, правда, поизносилась, и там довольно прохладно, но уж потерпите малость.
Захватив с собой всё самое необходимое, мы поплелись в палатку-мастерскую. Вид у нее был аховый. В протёршийся брезент просвечивали звёзды. Снежная прокладка отсутствовала. Мы стояли посреди палатки, удручённо поглядывая друг на друга.
– Ну что, так и будем стучать зубами? – спросил, поёживаясь, Дмитриев. – Берите лопаты, и начнём утепляться.
Заготовив из ближайшего сугроба десятка три снежных блоков, мы тщательно обложили ими со всех сторон палатку, а тем временем Петров приволок несколько запасных оленьих шкур со склада, расстелил их на полу и зажёг паяльную лампу.
Похлебав наскоро чайку, мы, не снимая курток и свитеров, забрались с головой в спальные мешки. Петров пожелал нам приятных сновидений и, погасив лампу, пошёл охранять лагерный покой. Под утро мне приснился страшный сон. Я готовлю обед и вдруг обнаруживаю, что со стола исчезло всё мясо. Переполошившись, бегу на склад. Стеллаж пуст, куда-то подевались все оленьи туши. Только вроде бы одна торчит из-под снега. Я попытался выдернуть её из сугроба, и тут она как зарычит и превратится в медведя. Хочу бежать, а ноги словно приросли к сугробу. Медведь бросился на меня и ухватил зубами за нос. Я вскрикнул и проснулся. В палатке – кромешная тьма. Сладко похрапывал Саша Дмитриев. Постанывал во сне Зяма. Но почему так сильно болит нос? «Неужели отморозил?» – мелькнула мысль. Я нащупал рукавицу и остервенело принялся тереть нос. Видимо, во сне я раскрылся и едва его не отморозил. И неудивительно: термометр, лежавший у изголовья, показывал -35°. Обезопасив свой драгоценный нос, я снова забился с головой в мешок и вскоре задремал.
Утром, когда Петров просунул в палатку голову и гаркнул во весь голос «Подъём!», со всех коек раздались умоляющие голоса:
– Ванечка, милый, разведи «паялку».
Петров добросовестно накачал паяльную лампу, и она низко загудела, изрыгая голубоватое пламя. Столбик ртути ожил и весело полез вверх, остановившись на отметке -5˚.
– А ведь сегодня 22 декабря, – сказал Гудкович, высунув голову из спального мешка.
– У кого-нибудь день рождения? – осведомился я, тщетно пытаясь запихнуть ногу в окаменевший за ночь унт.
– 22 декабря – самый короткий день, – пояснил Зяма.
– Может, по этому поводу нам доктор лишнюю стопку настойки женьшеня поднесёт, – сказал Дмитриев. – Маленькое, но событие.
Сообщение Гудковича, что сегодня самый короткий день, я воспринял как образец чёрного юмора. Самый длинный или самый короткий – какая для нас разница, ежели круглые сутки стоит непроглядная тьма.
Постепенно нарушенный распорядок нашей жизни восстановился. Первое, чем мне надо было заняться, – провести очередной медицинский осмотр. Закончив все процедуры обследования, я уже достал заветную бутылку с настойкой, как вдруг Петров, ни разу ни на что не жаловавшийся, спросил:
– Послушай, доктор, что-то меня последнее время жажда одолевает. Во рту пересыхает, точно валенок жевал.
– Это, видимо, от обезвоживания организма.
– Чего? – откликнулся из-за занавески Дмитриев. – Даже я знаю, что такое только в пустыне бывает. А то в Арктике. Вот смех!
– Да постой ты, Саша, со своими знаниями. Пусть лучше доктор сам объяснит.
– Понимаешь, Ваня, ничего удивительного в этом нет. Если ты посмотришь дневники полярных путешественников, то многие из них жаловались на жажду. Причины её давно объяснены. Первая – недостаток питьевой воды. Но с этим-то у нас порядок. При работе в стесняющей движение одежде, да ещё при тяжёлой физической работе, значительно усиливается потоотделение – вот тебе и вторая причина. А к этому присоединяются низкая температура воздуха и его сильная сухость. Он, поступая в лёгкие, нагревается и при этом поглощает значительное количество влаги. И потом, мы здесь много чаще бегаем в туалет.
– Это я давно заметил. Иногда раз по десять, а иногда и больше хочется писать. А я подумал, может, с почками что-нибудь приключилось.
– Почки тоже не остаются в стороне от этих дел. При низкой температуре увеличивается секреция мочи. Вот и всё – простенько и со вкусом. Правда, при увеличившихся потерях воды может нарушиться и солевой обмен. Но наша пища содержит достаточное количество соли, и эта штука никому не угрожает.
– Спасибо, док, за объяснение.
Ваня выпил положенную ему стопку женьшеневой настойки и удалился.
Поутру, едва одевшись, мы помчались в свою родную палатку. Но нас постигло полное разочарование. Вода не только не замёрзла, но, по-моему, её даже прибавилось. Дед Мороз явно не торопился выполнить свои прямые обязанности.
Только на пятые сутки вода наконец превратилась в лёд, из которого торчали вмёрзшие обломки досок, ящики, старые унты и даже забытый впопыхах чайник. Пришлось взяться за пешни и лопаты. Когда наконец тридцать пятое ведро ледяных осколков было вынесено за порог, мы всерьёз принялись за благоустройство палатки: сбили все сосульки наледи, выколотили изморозь из старых оленьих шкур, настелили поверх в два слоя новые и вычистили до блеска газовую плитку. Оставалось только разжечь огонь. Палатка сразу приобрела непривычный уют.
– Теперь не хватает только музыки, – довольно сказал Гудкович. – Надо бы попросить Константина Митрофановича провести к нам радио, тогда вообще будет полный порядок.
– Это кто там радио вспоминает? – послышался из снежного лаза знакомый голос, и на пороге появился Курко с мотком провода в руках. – Здорово, бояре, – сказал он. – Как живёте-можете?
– Добро пожаловать, Константин Митрофанович. Ты лёгок на помине. Мы как раз говорили о том, что неплохо бы к нам в палатку провести радио, – сказал Зяма.
– А я затем и пришёл, чтобы радиофицировать ваш ковчег, – сказал Курко, вытащил из кармана пару наушников и потряс ими в воздухе.
Скинув шубу, Курко проковырял ножом отверстие возле иллюминатора, прикрепил кончик провода к заострённому металлическому стержню и, протолкнув его через снежную обкладку, отделявшую нас от «внешнего мира», подсоединил к наушникам.
Костя ушёл, а через несколько минут в наушниках что-то тонко заверещало, захрипело, и сквозь помехи зазвучали бравурные звуки американского джаза.
– Будем по очереди слушать, – решительно заявил Саша. – Только, чур, я первый. – И, развалившись поверх спального мешка, он надел наушники и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза.
Дмитриев огляделся вокруг и восторженно воскликнул: