– Ну до чего же здорово стало! Тепло, чисто. Шик-модерн!
– «И жизнь хороша, и жить хорошо», – процитировал Маяковского Зяма.
Я принялся приводить в порядок свой «медицинский уголок», а Дмитриев нырнул к себе в закуток готовить очередную шифровку.
Прошло минут пятнадцать, как Гудкович, куда-то исчезнувший, вернулся, волоча за собой два больших ящика, сколоченных из толстых досок.
Вооружившись молотком, он вбил по их краям четыре гвоздя и взгромоздил на ящики свою койку. Затем, обернув несколько раз ножки верёвкой, он накрепко привязал их к гвоздям.
– Ты что, к новому потопу готовишься? – поинтересовался Саша, высунувшись из-за занавески.
– При чём тут потоп? – отозвался Зяма, проверяя своё сооружение на прочность. – Это от холода.
– От холода? – удивлённо спросил Дмитриев.
– Именно от холода, – подтвердил Гудкович. – Ведь у пола температура -15, а в метре от него – только 10°. Правильно я говорю, Виталий? А если хорошенько протопить, то всего пять.
– Точно, – подтвердил я, ухватив на лету достоинства Зяминой идеи.
– Ай да Зямочка! Голова! – восхитился Саша. – Так чего же мы стоим, Виталий? Пошли за ящиками.
Вскоре все три койки были водружены на деревянные постаменты, и мы раньше обычного забрались в спальные мешки, дабы оценить нововведение.
Дневник
30 декабря
Подготовку к встрече Нового года начали 30 декабря. Кают-компанию мы, как хорошая хозяйка, тщательно прибрали, скололи лёд, покрывающий пол, настелили оленьи шкуры, покрыв их сверху брезентом. Дмитриев, как и обещал, раскурочил все имеющиеся «Огоньки», вырезал из них портреты самых очаровательных девиц и развесил их по стенам. Над столом укрепили транспарант «С Новогодним приветом».
За обедом 31 декабря Никитин, обведя взглядом похорошевшую кают-компанию, сказал, вспомнив о своих обязанностях парторга станции:
– Михал Михалыч, а знаешь, чего здесь не хватает? Стенной газеты.
– Я думаю, Макар Макарыч, это отличная идея. Только кто возьмётся за её осуществление? Может, вы, доктор?
– А на кой нужна эта газета? – спросил Комаров пренебрежительно. – Я ещё в армии насмотрелся на эти «боевые листки». Никакого в них проку не видел.
– Ты это брось, Михал Семёныч, – рассердился Никитин, – занимайся своими железками, а с газетой мы сами разберёмся. Так как, доктор, не возражаешь, если мы тебя назначим редактором?
– Я согласен, – ответил я, памятуя своё богатое редакторское прошлое в школе и в стенах академии. – Только рисовать я не умею.
– Тогда принимайся за дело, – сказал Сомов. – А насчёт рисунков, так ведь у нас Зяма отличный художник.
– А я могу заметки напечатать, – довольно сказал Никитин. – Берите у меня в палатке пару листов ватмана и прямо сейчас, после обеда приступайте к работе. Времени-то до Нового года в обрез.
– Мы готовы, – согласился я, – только вот название газеты надо придумать.
– Может, назовём её «На полюсе»? – предложил Никитин.
– А не лучше ли «В сердце Арктики»? – спросил Яковлев. – Вроде бы звучнее.
Спор грозил затянуться. Наконец пришли к общему мнению – назвать газету «Во льдах».
Когда кают-компания опустела, мы собрались на первое редакционное совещание. Поскольку поиск авторов и выколачивание заметок – дело неблагодарное, да и времени осталось немного, мы решили ограничиться единственной статьёй – передовицей Сомова, а всё оставшееся газетное пространство заполнить рисунками, изображающими новогодние сны-пожелания. Никитину – возвращение из лунки «вертушки», Яковлеву – появление автоматического бура для сверления льда, Комарову – оживший автомобиль, мне – скатерть-самобранку, Дмитриеву – полногрудых красавиц, Сомову – иглу для штопки льдины.
Зяма принялся набрасывать на бумаге рисунки, а я, закусив от усердия губу, занялся сочинением подписей. После короткого перерыва на ужин мы снова погрузились в работу. Было уже далеко за полночь, когда Зяма дорисовал последний «сон», а Саша допечатал одиннадцатое четверостишие, и мы принялись расклеивать их под рисунками.
Мы уже собрались уходить, как дверь кают-компании хлопнула и из-за полога раздался крик Кости Курко:
– Эй, бояре, бросайте к чёрту ваши дела да выходите поскорее. Такое сияние – обалдеть можно!
Уж если Костя, всегда сдержанный к арктическим красотам, пришёл в восторг, значит, действительно происходит что-то необыкновенное. Мы, полураздетые, выскочили наружу. Небо пылало, перепоясанное гирляндами разноцветных огней. На юго-востоке с небес до верхушек торосов опустился полупрозрачный, переливающийся розовыми, зелёными и золотистыми красками занавес. Его складки трепетали, словно под порывами ветра. По небосводу катились яркие разноцветные волны, а в зените неистовствовал огненный смерч, то свиваясь в единый гигантский багровый клубок, то распадаясь на бесчисленные красные языки. Но это там, в космическом пространстве, а здесь, внизу, царила тишина.
А по небу всё катились багровые тучи. Они убыстряли ход и, достигнув горизонта, словно наткнувшись на невидимый берег, бесшумно разлетались на мириады брызг.
Но вот краски стали меркнуть, исчез занавес, и лишь бледная зелёная дуга, окутанная прозрачным голубым газом, проступила на почерневшем небе. Вскоре и она исчезла. Из облака торжественно выплыла луна, озарив мертвенно-жёлтым светом бескрайние ледяные поля.
– Ну и ну! – сказал Гудкович, переводя дыхание.
– Вот уж сколько раз бывал в Арктике, а такого не видел, – сказал Никитин.
– Если честно, и я тоже, – согласился Курко.
Возбуждённые спектаклем, показанным нам природой, мы готовы были обсуждать увиденное до рассвета, если бы Комаров не потребовал «кончать базарить» и расходиться по палаткам, не то проспим встречу Нового года.
– Виталий, вставай – Новый год проспишь. Пора стол накрывать. – Это Саша. Он уже оделся и даже успел умыться.
А в кают-компании уже царила предпраздничная кутерьма. Все бегали на склад и обратно, кто с усердием резал сырокопчёную колбасу, кто вскрывал банки со всевозможными консервами. Никитин бережно распеленал заветные бутылки с портвейном. Петров, устроившись в углу, колдовал над флягой со спиртом, разводя его клюквенным экстрактом. Шум, суета, смех царили в кают-компании, придавая обстановке особую праздничность. Стол, застеленный белоснежной скатертью, заполнялся всё новыми яствами. До встречи Нового года оставалось всего полчаса, и все разбежались по палаткам прихорашиваться. Когда стрелка часов подошла к десяти и репродуктор донёс до нас гулкие удары часов на Спасской башне, все, умытые, побритые, пахнущие одеколонами (разных сортов), подняли железные кружки со спиртом.
– Дорогие друзья, – говорит Сомов, – поздравляю вас с наступившим 1951 годом! Желаю всем здоровья, счастья и успеха в нашей нелёгкой работе!
Одиннадцать кружек поднимаются над столом и сталкиваются с глухим стуком. Здравствуй, Новый год!
Саша разбудил меня чуть свет. Я открыл глаза и увидел его радостное лицо.
– Виталий, просыпайся. Нас поздравили! – крикнул он, потрясая листочком бумаги. – Вот только что расшифровал правительственную. За подписью самого Ворошилова. Поднимайся, а я побежал к Сомову.
Новость немедленно разнеслась по лагерю, и уже через полчаса мы как один снова собрались в кают-компании. Уныния как не бывало. Я тоже развеселился и объявил, что сейчас будет исполнена новогодняя песня (её я сочинил несколько дней назад, но вчера не было никакого настроения её исполнять). Она была написана в подражание известной «Песне военных корреспондентов» К. Симонова и на ту же мелодию.
– Давай, доктор, не стесняйся, – поддержал нестройный хор голосов.
Я прокашлялся и, аккомпанируя себе ударами ложки по столу, затянул:
Далеко от юга,
Где бушует вьюга
И трещат морозы круглый год,
Трудится на льдине
В северной пустыне
Наш неунывающий народ.
А если иногда
Не брита борода,
Мы друзьям ответим на упрёк:
«С наше покантуйте,
С наше позимуйте,
С наше подрейфуйте хоть денёк!»
Ледяные скалы,
Пурги и авралы,
С ними мы встречалися не раз,
Но сильней металла
Дружба нас спаяла,
И они не страшны нам сейчас!
Скажете, одной
Дружною семьёй
Стали мы в такой короткий срок:
С наше позимуйте,
С наше покантуйте,
С наше подрейфуйте хоть денёк.
И т. д.
Последние две строчки припева все подхватывали хором. Когда я пропел песню до конца, слушатели наградили меня аплодисментами, чем ублажили моё авторское самолюбие. В разгар веселья из-за стола поднялся Коля Миляев и торжественно заявил:
– Судари и сударыни, должен официально заявить, что мы есть первые люди на планете, которые встречают Новый год на 80-м градусе северной широты.
– Что ты заливаешь, Алексеич, – сказал обычно сдержанный Никитин, – а как же папанинцы?
– Опять же заявляю: мы первые, поскольку у папанинцев широта была 79 градусов 54 минуты.
– Да что вы всё: папанинцы да папанинцы! Наверное, наша станция для науки побольше сделала, – вдруг взвился Костя Курко. – Что они там вдвоём, Ширшов с Фёдоровым, могли…
Сомов укоризненно покачал головой:
– Экспедиция папанинцев ценна не только результатами их работ в области геофизики и океанографии. Её значение в том, как именно нужно исследовать труднодоступные части Арктики. Несомненно, опыт, приобретённый во время экспедиции, в ближайшее время будет использован для исследования громадных пространств Арктики. Эти слова принадлежат моему учителю Николаю Николаевичу Зубову – признанному авторитету в арктической науке. А мы, кстати, своей работой полностью подтвердили высказанную Зубовым мысль.