антские надгробья. Но главное – аэродромная полоса оказалась в целости и сохранности, разве что местами появились неширокие трещины. Зато дальше за ней зловеще чернела огромная тёмная полоса открытой воды.
2 февраля
Сегодня – очередное медицинское обследование. Такие осмотры с измерением артериального давления, частоты пульса, выслушиванием и выстукиванием я регулярно провожу – каждые 15 дней. Одни – Яковлев, Никитин и Дмитриев – относятся к этому мероприятию с повышенным интересом, забрасывая меня всевозможными вопросами: что да как. Другие – со спокойным равнодушием, понимая необходимость своевременного обнаружения какой-нибудь хвори. Миляев – с ироническим любопытством, Курко и Комаров – с ворчанием, как к неизбежному злу и докторской причуде. Комара часто приходится по нескольку раз приглашать на осмотр, и лишь категорическое распоряжение Сомова заставляет его подчиниться. Но все без исключения охотно вкушают мензурку с настойкой женьшеня, охотно соглашаясь, что сие зелье весьма полезно: снимает усталость и повышает бодрость. Что это – результат благотворного влияния веществ, содержащихся в таинственном таёжном корне, похожем на фигурку человечка, или моих восторженных описаний его таинственных свойств? Трудно сказать. Сегодня должен прийти на осмотр Макар Макарович. Он во всём пунктуален и протискивается в лаз за час до ужина.
Развожу паяльную лампу, чтобы хоть немного прогреть воздух в палатке. Облачившись в белый халат, я внимательно выслушиваю лёгкие, сердце, а потом въедливо выспрашиваю, нет ли каких-либо жалоб, не изменился ли сон, аппетит и прочее. Макар Макарыч внимательно следит за моим лицом – не появилось ли на нём озабоченное выражение.
– Ну, как мои дела, доктор?
– Всё в порядке, – убеждённо заявляю я, укладывая инструменты на место. – Всё – как часы.
– Ну и слава Богу, – облегчённо вздыхает он, – а то я стал замечать, что аппетит ухудшился, и спать стал беспокойно – просыпаюсь по нескольку раз за ночь. Да и нервишки немного пошаливают – раздражаться стал по пустякам.
Впрочем, жалобы эти я выслушиваю почти от всех подопечных. Все они – признак полярного невроза. А причин для его возникновения в наших условиях предостаточно. Дают себя знать и условия нашей жизни на льдине. Всё чаще на медицинских осмотрах я выслушиваю жалобы на возросшую раздражительность, повышенную утомляемость, тревожный сон. Это – результат воздействия темноты полярной ночи, холода, неуюта палаток, постоянного ощущения опасности, которое усиливается при каждом торошении. Ко многому мы уже притерпелись. Но свыкнуться с полной оторванностью от Большой земли, отсутствием известий от родных и близких, видимо, невозможно. Это особенно гнетёт и давит.
Да и сам я чувствую порой, что стали пошаливать нервишки. Меня вдруг стали раздражать мелочи, на которые я раньше не обращал внимания: кто-то стучит ложкой по тарелке, кто-то хлюпает супом. Я стал болезненнее реагировать на ехидные замечания по поводу моей поварской неумелости и кулинарного новаторства. Но я сдерживаюсь, памятуя наставления Водопьянова и обещание, данное ему перед отлётом на льдину.
Смех – драгоценный дар
Смех – это драгоценный дар, ниспосланный нам Богом. Он облегчает нам жизнь в этом смешном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы.
Я давно усвоил постулат классика английской литературы и по мере сил старался не забывать об этом. Но время шло, запас смешных историй, остроумных розыгрышей и анекдотов уже истощился, и мы, как в знаменитом анекдоте, могли пронумеровать имеющиеся «хохмы» и потом хохотать, называя только их номера.
Буквально с первых дней пребывания в высокоширотной экспедиции я понял, как высоко среди лётчиков ценится юмор и особенно всевозможные розыгрыши, иногда совершенно неожиданные.
Наиболее популярным был розыгрыш с солью и сахаром. Обычно его использовали при появлении за столом новичков. Во время вой- ны в Арктику по ленд-лизу завезли множество продуктов, и в их числе соль и сахар одинакового помола. При обнаружении в столовой новичка шутники пересыпали соль в сахарницу и с нетерпением ждали момента, когда любитель сладкого отпивал солёный чай. Меня не раз заставляли пересказывать историю про мамонтов с Чукотки и про часы со Шмидтом. Повторяли, к неудовольствию Саши Дмитриева, историю с резиновыми дамами.
– Кстати, доктор, – вдруг сказал Макар Макарыч, – что это за историю рассказал мне летом Канаки о ваших научных изысканиях, связанных со сбором говна на полюсе? Он говорил, что вас здорово лётчики разыграли.
– Давай, док, рассказывай, не стесняйся, – хором сказали Гурий и Саша, всё ещё жаждавший сатисфакции за историю с резиновыми дамами. Я стал отнекиваться, но тут на меня навалилась вся честная компания.
– Ладно, расскажу, – согласился я. – Ну так слушайте. Прибыли мы на полюс первой группой человек пятнадцать и не успели обосноваться, как нашу лётную полосу разнесло вдрызг. Круглые сутки мы возили нарты, нагруженные снежными глыбами, таскали на горбу куски льда, разбирая груды торосов, забивали ими трещины и поливали их, а потом уминали бензиновой бочкой-катком, набитой снегом. Но стоило капризнице природе пошевелить пальчиком, и взлётная полоса мгновенно покрывалась чёрными полосами трещин, превращаясь в шкуру зебры. И так раз за разом. Наконец природа всё же смилостивилась над нами, и на Большую землю полетела радостная радиограмма: аэродром готов к приёму самолётов. Через несколько часов над лагерем появился серебристый Ил-14 и, сделав круг почёта, помчался по полосе, подняв персональную пургу.
А несколько минут спустя мы уже потчевали дорогих гостей «чем Бог послал». «Пиршество» подходило к концу, когда Михаил Васильевич Водопьянов, порывшись в карманах необъятного «реглана», извлёк на свет конверт.
– Принимай, доктор, корреспонденцию. Лично. Секретно.
– Это откуда? – удивился я, рассматривая плотный, с сургучной печатью конверт.
– Прямо из Тикси.
– Из Тикси? Да у меня вроде бы и знакомых там нет.
– Ладно, не скромничай. Наверное, успел там завести какую-нибудь зазнобу.
Когда гости разошлись по палаткам, я вскрыл пакет и в первую очередь взглянул на подпись. Профессор Мац. Профессора я знал – это был известный гигиенист, неоднократно работавший на Севере.
«Дорогой Виталий Георгиевич! Наша научная группа проводит в настоящее время важные исследования, вызванные вспышкой гельминтоза среди полярников. Как известно, источником этого заболевания является сырое мясо арктических животных – белых медведей, нерпы и ряда сортов рыб, заражённых различными видами гельминтов, особенно широким лентецом (Diphillobotrum latun) и трихинами (Trichinella spiralis).
Заражение происходит при использовании в пищу строганины – сырого замёрзшего мяса, считающегося в Арктике деликатесом, а также при контактах с собаками, которые также являются носителями этих паразитов. (По американским данным, процент заражённости превышает 66,5 %.) Поскольку участники высокоширотной экспедиции в основном жители средней полосы, весьма важно вы- явить, имеются ли среди них случаи глистных инвазий. Это представляет большой научный и практический интерес. Поскольку вы являетесь единственным представителем медицины в экспедиции, прошу вас принять посильное участие в этой важной и актуальной работе. С этой целью необходимо собрать пробы кала у всех участников экспедиции, упаковать их в металлические ёмкости (можно использовать тщательно отмытые консервные банки), утеплить и с попутным самолётом отправить в Тикси, в адрес Экспедиции Института коммунальной гигиены. Ваша работа войдёт в комплексный отчёт института в качестве самостоятельного раздела.
С глубоким уважением, профессор Мац.
P. S. Если вам потребуется для работы книга профессора Заварзина «Глистные инвазии» – сообщите. Пришлю с первой оказией».
Весьма лестное предложение. И какой молодой врач не мечтает стать служителем науки, поставив своё имя рядом с корифеями? Актуальность работы не вызывала сомнения: об этом мне было дополнительно известно из литературы об Арктике. Но внутренний голос мне шептал: а вдруг это розыгрыш, и тогда я погиб. Вот уж когда отольются все мои «покупки», какую бурю восторга вызовет моя «научная деятельность»! Однако, «обсосав» возникшую проблему со всех сторон, я пришёл к выводу, что письмо не может быть подделкой. Да и кто смог бы соорудить столь хитрый документ, коли вокруг на тысячи километров не было не только ни единого врача, но даже фельдшера? Особенно убедительным был постскриптум о книге Заварзина.
Ладно, решил я, пожалуй, соглашусь, но осторожность не помешает. Пошлю-ка я радиограмму в Тикси. Пусть Мац подтвердит предложение. С этими мыслями я набросал текст радиограммы в Тикси и, накинув «француженку», потопал в соседнюю палатку к радистам.
– Привет труженикам эфира!
– Привет, док. С чем пожаловал? Присаживайся к столу.
– Спасибо. Но я на минутку. Мне бы радиограмму отбить в Тикси.
Из-за полога, где размещались шифровальщики, высунул голову Валентин Костин. Он прочёл радиограмму и, покачав головой, спросил:
– А где виза?
– Какая виза?
– Кузнецовская. Без неё не имею права. Закон – тайга. Сам понимаешь.
– Сейчас схожу. Будет тебе виза, и белка, и свисток.
Я помчался в штабную палатку. Палатка штаба была вдвое просторней нашей, но зато и холоднее. В центре на двух составленных вместе столах лежала огромная карта Центрального полярного бассейна, над которой склонились начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов в своём неизменном синем генеральском кителе и накинутой поверх меховой безрукавке и главный штурман Александр Павлович Штепенко. На походной койке под иллюминатором о чём-то беседовали Водопьянов и учёный секретарь экспедиции Евгений Матвеевич Сузюмов.
– Разрешите, Александр Алексеевич?
– Как дела, доктор? Больные, что ли, появились? – спросил Кузнецов.