4 февраля
Вчера, подготавливая стол для юбилея Никитина, я так устал, что сегодня на камбузе меня встретила груда грязных тарелок и полупустой бак с водой, успевшей до утра превратиться в настоящий айсберг.
Пришлось, засучив рукава, разбираться в своём хозяйстве. Осталось только принести со склада продукты на обед. Я прикинул, что, наверное, в самый раз сгодятся антрекоты и греча. Накинув «француженку», перешагнул через порог и застыл в удивлении. Воздух наполняли звуки. Откуда-то из-за гряды торосов неслись привычные стоны и всхлипы торосящегося льда. Разносились звонкие трели движка радистов. Звонко тявкал Ропак. Хрустя подмороженным настом, проследовал на гравитационную площадку Ваня Петров. Звуки рождались со всех сторон, переплетались, сливаясь друг с другом. Я вернулся в камбуз и на листе из блокнота набросал родившиеся стихи.
Нас окружает мир многоголосый:
Невдалеке потрескивает лёд,
И ветер, заплутавшийся в торосах,
Тоскливую мелодию поёт.
То хрустнет наст, придавленный унтами.
Морозно-звонкий голос Ропака
Сплетается с жужжанием над нами
Моторчика на балке ветряка.
Звучат движка раскатистые трели,
Визжит пила в палатке-мастерской,
И шорох нескончаемой метели,
И шёпот звёзд над нашей головой.
Вдруг смолкло всё в одно мгновенье ока,
Над льдиною повисла тишина,
И лишь в разводье ближнем одиноко
Чуть слышно плещет чёрная волна.
Ветер разогнал остатки облаков, и звёзды засияли особенно ярко. Я потоптался на месте и решил использовать чистое небо для проверки собственных знаний по небесной навигации. Из уроков, преподанных мне Миляевым, я твёрдо усвоил, что нормальный штурман и астроном должен чётко разбираться в небесном путеводителе. Для этого в первую очередь надо уметь находить основные небесные ориентиры – звёзды, называемые навигационными. Пораздумав, я приступил к делу. В первую очередь я отыскал Большую Медведицу – по-гречески Арктос. Откуда-то я раньше вычитал, что именно в честь неё Арктику и назвали Арктикой. Во-первых, её огромный сверкающий «ковш с ручкой» найти не представляет труда, а во-вторых, с её помощью нетрудно отыскать главную звезду астрономов, штурманов и путешественников – Полярную. Вспомнив объяснения Миляева, я мысленно провёл прямую линию между двумя крайними звёздочками ковша, прикинул величину расстояния между ними, а затем, тоже мысленно, отложил это расстояние пять раз. Приглядевшись, на конце пятого отрезка я обнаружил довольно невзрачную звёздочку, которую признал как Полярную. Я был несколько разочарован. Но теперь можно было продолжить путешествие по ночному небу.
Прикинув названия созвездий, ибо именно в их состав входили навигационные звёзды, я начал с Ориона.
Потом я решил проверив своё умение определять время по звёздным часам. Представив небосвод в виде гигантского циферблата небесных часов с цифрами 12 наверху и 6 внизу, я напряг воображение и линию, проходящую через две крайние звёздочки ковша, превратил в часовую стрелку. Стрелка указывала на 2 часа. Произвести простейший арифметический расчёт было несложно. Для этого к показанию стрелки 2 я прибавил ещё одну двойку – порядковый номер месяца (февраль) и, удвоив сумму, получил восьмёрку (2+2=4 х 2=8). Теперь следовало отнять восьмёрку от постоянного числа 53,3, а поскольку разность была больше 24, то и ещё 24. Получилось 46,3–24=22, что значило 22 часа 20 минут. Я зажёг спичку и посмотрел на часы. Они показывали 22 часа 35 минут.
Я ещё раз проделал свои расчёты и, вполне удовлетворённый усвоенными знаниями в области астрономии, отправился на камбуз.
Человеческий фактор
Люди – самая неопределённая величина в Антарктике. Самая тщательная подготовка, самый образцовый план могут быть сведены на нет неумелым или недостойным человеком.
Михаил Михайлович явился на медицинский осмотр точно в 20 часов.
– А у вас, доктор, после наводнения стало совсем неплохо.
– Да уж постарались. Только больно наша палатка просторна. Нашими убогими нагревательными средствами не натопишь. Да ведь износилась она тоже основательно. Так что по утрам осваиваем космический холод.
Обе конфорки работали на полную мощь, но лампу пришлось загасить: она слишком гудела и пахла парами бензина.
Я осмотрел Сомова по полной программе и убедился, что за здоровье начальства можно не опасаться.
– А как чувствуют себя ваши пациенты? – поинтересовался Мих-Мих.
– Вроде бы на сегодняшний день особых хлопот не доставляют, разве что кулинарными изысками я их не балую. Но всё же чувствуется, что у всех нервы напряжены. Думаю, что «бензиновый инцидент» возник не случайно.
– Ну, это не удивительно, доктор. Нервы – одна из главных причин неудач многих экспедиций. Зайдёмте ко мне в палатку, я дам вам пару интересных книжонок по этому вопросу. Прочтите на досуге.
Из сомовской палатки я вышел, бережно сжимая три книги. «Последнее плаванье «Карлука» капитана Бартлетта, «Три года в Арктике» Адольфа Грили и «Подвиг штурмана Альбанова».
Это были удивительные книги и крайне полезные для решения практических вопросов на случай всякого рода возможных обострений.
За две с половиной тысячи лет, прошедших со времени первой полярной экспедиции, которой руководил известный в те времена астроном и математик Пифей, многие сотни экспедиций пытались проникнуть в тайны страны, названной Арктикой. Они преследовали разные цели, но большинство из них вело любопытство. «Самое сильное чувство, – как писал американский фантаст Дж. Финней, – движущее родом человеческим, неодолимое желание узнавать. Оно может стать и нередко становится целью всей жизни».
История полярных путешествий хранит немало случаев, когда конфликты между участниками приводили к непоправимым последствиям: к срыву амбициозных планов и даже гибели людей.
Иногда причиной неудач было незнание реальных условий жизни в Арктике, некачественное снаряжение и питание. Но зачастую решающим фактором, от которого зависела судьба экспедиции, был «человеческий фактор».
Люди, их поведение в экстремальных условиях, склонность к сварам и конфликтам, различия в характерах, амбиции, вызванные общественным положением, нетерпимость к чужому мнению и просто элементарная грубость. Да разве перечислишь все недостатки человеческой натуры, которые особенно остро проявляются в суровых условиях экспедиционной жизни! Провалу экспедиции могло способствовать появление «неформального лидера» из числа её членов, убеждённого в своём превосходстве над руководителем экспедиции.
Любая полярная экспедиция – это не только тяжёлый физический труд в суровых природных условиях, лишения и опасности. Это ещё жёсткая проверка человеческих характеров, стойкости, испытание, которое в условиях зимовки может выдержать не каждый, даже хорошо закалённый физически, человек. И чем значительней разница в характерах и привычках участников экспедиции, тем выше вероятность конфликтов. В маленькой, изолированной от мира горстке людей из-за суровых природных условий, бытовых неудобств конфликты просто неизбежны. Главное, чтобы они не перешли во враждебность. В условиях городской жизни с человеком, который тебе не по душе, можно расстаться после первой же встречи. Но в экспедиции, где твоё пребывание ограничено «четырьмя стенами», ты вынужден постоянно встречаться с тем, кто тебе неприятен. Ты живёшь словно в доме со стеклянными стенками. Всё, что ты говоришь, все тайники твоей души становятся известными всем. И никого не обманешь ни вынужденной улыбкой, ни лживыми заверениями. Всё на виду: и твои недостатки, и помыслы, и взгляды на жизнь. Как ни выдрючивайся, скрыть дурные черты характера невозможно. Как говорил Лука из пьесы Максима Горького «На дне»: «Как ни вихляйся, как ни ломайся, как ни кривляйся, всё равно твоя суть будет видна». Это порой и служит первопричиной конфликтов, столкновений характеров, которые ведут к непостижимым, непредсказуемым последствиям.
Неудачи многих полярных экспедиций требовали серьёзных перемен в методах полярных исследований.
Дневник
5 февраля
– Наконец-то потеплело, – сказал Зяма, зашифровывая метеорологические данные для очередной отправки на материк.
– А сколько тех самых градусов?
– Всего-то 20 градусов. Пустяки.
– Всего-то -20, – не удержался я. – Представляешь, как бы такое сообщение восприняли радиослушатели в Москве?
– Наверное, как хохму, – отозвался Зяма и, дописав последние цифры, удалился на радиостанцию.
Я взял в руки книгу, но читать не хотелось. Может быть, заняться полезным делом? Достав из стерилизатора хирургические инструменты, я принялся смазывать их вазелином, чтобы не поржавели от сырости. Подозрительно громкий скрип заставил меня оторваться от начатой работы; палатку резко тряхнуло, словно на неё наехал комаровский газик. Я пулей выскочил из палатки и огляделся: вроде бы всё спокойно. Как вдруг раздался обрывающий сердце крик: «Полундра! На помощь!!» – и у входа в тамбур миляевской палатки, словно привидение, возникла фигура её хозяина. Размахивая руками, он прокричал что-то невнятное и снова исчез в отверстии тамбура. Не раздумывая, я кинулся к нему на помощь. Перемахнув через сугроб, я очутился перед тамбуром палатки. В этот момент льдину потряс удар, и передо мной появилась трещина. Она быстро расширялась, проскользнула под тамбур, и тот, скособочившись, стал разваливаться, грозя рухнуть и преградить выход. В этот момент, протиснувшись через груду снежных обломков, из палатки выскочил Коля Миляев. Полуодетый, в одном шерстяном нижнем белье и сбившемся набок лётном шлеме, он протянул мне две деревянные коробки.
– На, держи! – крикнул он. – Это хронометры. Смотри не урони. – И, подавшись назад, завопил не своим голосом: – Берегись!!!