3–4 апреля
Нас закружила, задёргала предотъездная суета. По лагерю несётся перестук молотков. Вся аппаратура тщательно запаковывается. По воздуху летают обрывки бумаги, клочья ваты, стружка, хранившаяся по сусекам до поры до времени.
Неожиданно Москва подкинула нам хлопот. Очередной радиограммой нам предписано вывезти на Большую землю порожние газовые баллоны и бензиновые бочки. Приказ есть приказ. Приходится выполнять, и мы в сопровождении «газика» отправляемся в старый лагерь. Бочки грузим на автомобиль, а баллоны – на санки, в которые превратилась грузовая дверца, выдранная Комаровым с помощью лома из фюзеляжа.
Казалось бы, нами должно владеть единственное чувство – радость. Радость по случаю успешного окончания работы, окончания многотрудной лагерной жизни. Но почему же тогда то один, то другой полярник, отложив в сторону топор или молоток, отрешённо смотрит куда-то в пространство? Почему всё чаще и чаще я улавливаю во взглядах товарищей нескрываемую грусть? И всё-таки трудно поверить, что всего через несколько дней наступит конец всему – вахтам, тревогам, изнуряющей работе. И всё чаще звучит слово – последний. Последний «срок», последний «кабан», последняя вахта, последнее наблюдение. А ведь скоро прозвучат и слова «последний обед».
Строительство дороги на аэродром подходило к концу, как вдруг лёд задвигался, закряхтел, и в считаные минуты от дороги остались рожки да ножки. Надо было только посмотреть на наши кислые лица. Столько трудов, и всё насмарку! Ну, да Бог с ней, с дорогой. А что с полосой? Этот вопрос мучает нас до самой ночи. Едва затихло торошение, мы, найдя окольный путь, устремились на аэродром. Нам повезло. Он остался целым и невредимым.
С самого утра все занялись такелажными работами. Одна бригада отправилась в старый лагерь за остатками имущества, вторая приступила к приведению в порядок аэродрома и расчистке дороги из лагеря к взлётно-посадочной полосе. Мазурук попросил нас на всякий случай удлинить полосу метров на триста. Мы уже давно приноровились к ремонтным работам и, несмотря на изрядный мороз, работали довольно бойко, благо Миляев подал рациональную идею притащить на аэродром палатку, газовый баллон, плитку и несколько ящиков, послуживших табуретками. Теперь, промёрзнув, можно было посидеть у огонька, отогреться и даже попить чайку с печеньем.
Гурий с Иваном на всякий случай промерили толщину льда на аэро-дроме и радостно доложили Сомову, что толщина достигла уже метра, так что мы могли принять не только «Ли» и «Илы», но даже Пе-8. Но все изрядно намучились, срубая торосы, засыпая осколками льда трещины и выбоины, и обед прошёл необычно – без разговоров, тем более никаких праздников не предвиделось, разве что дождаться мая. Так мы похлебали бы уже щей из остатков бульона от окорока, пожевали бы осточертевшую кашу с жёсткой олениной и отправились продолжать «доведение до ума» взлётно-посадочной полосы, как молчаливо проходившую трапезу нарушил голос Миляева:
– Михал Михалыч, а как же завтрашний праздник?
Все мигом насторожились, ожидая очередного миляевского розыгрыша.
– Это какой такой праздник, Николай Алексеевич? – удивился Сомов.
– Как какой? Насколько я помню, завтра у вас день рождения. Дата не круглая, но всё-таки дата.
Я взглянул на Сомова. Глаза его смеялись.
– Ну, Алексеич, вы хитрец.
– А что доктор наш скажет? Что у него по сусекам? Не завалялось ли чего вкусного?
Все сразу оживились, и конец обеда прошёл в бурном обсуждении праздничного меню.
5 апреля
Покормив всех завтраком, я прихватил волокушу и отправился в старый лагерь. К моему удивлению, экспедиция прошла весьма успешно. Во-первых, я вспомнил, что в аварийной укладке, так и не понадобившейся, должен быть ящик с ромштексами. И не ошибся. Они спокойно пережили зимние коллизии и теперь дождались своего часа. В запорошенных снегом руинах бывшего продсклада нашлись закатившиеся под тент три баночки икры, пяток банок шпрот, два круга краковской колбасы и, о чудо, заледеневшая, но хорошо сохранившаяся нельма.
Что касается напитков, то, кроме традиционного спирта с томатным соком и трёх (последних) бутылок портвейна, неистощимый на выдумки Миляев преподнёс имениннику бутылку напитка неопределённого цвета с этикеткой ручной работы «Трест Арарат, ГУСМП. Ликёр. ДС-Юбилейный». Напиток сильно отдавал горелым спиртом и жжёным кофе, но оказался весьма приятным на вкус и ядрёным по крепости. Список напитков дополнила бутылка шампанского, подаренного Ильёй Павловичем.
8 апреля
Старый лагерь опустел. Сиротливо чернеют брошенные палатки. Осталось лишь самое ненужное. Зато в новом посёлке и на аэродроме высятся штабеля грузов, готовых к отправке.
Отобедав, все вышли из камбуза покурить на свежем воздухе. И вдруг Миляев вытянулся перед Сомовым по стойке смирно и отрапортовал: «Геофизик Миляев готов к отлёту на Большую землю. Последние наши координаты 81˚45' северной широты и 162˚20' западной долготы. Для продолжения работ на станции оставляю своего заместителя». И он показал на геофизическую площадку. Мы посмотрели в направлении его руки и ахнули. На площадке у треноги теодолита стоял Миляев. Да, да, Миляев, в своей неизменной зелёной ватной куртке спецпошива, подвязанной верёвкой, чёрном меховом шлеме и стоптанных с обгорелым мехом чёрных унтах.
Первым расхохотался Гурий:
– Ай да Коля! Ну и выдумал!
Двойник был сделан превосходно. Миляев с помощью подставки придал ему свою столь характерную позу, что, не будь Николай Алексеевич рядом, ни за что бы не усомнились, что он берёт очередные координаты, прильнув к теодолиту.
Мы несколько ошиблись с расчётами и, когда раздался крик «Летит!», были ещё в лагере. Все попрыгали в машину. Она, к счастью, завелась с пол-оборота, и Комаров погнал её по ледяным ухабам и выбоинам, рискуя поломать рессоры.
Пока самолёт кружил над льдинами, Комаров развёз нас по аэродрому, вручив каждому по круглой зелёной банке – дымовой шашке и коробку спичек с толстыми жёлтыми головками.
Самолёт Мазурука садится у самого «Т» и, пробежав половину полосы, заруливает на площадку-стоянку, расчищенную от бесчисленных ропаков и надувов после ожесточённого спора с Комаровым. Теперь каждая дополнительная работа кажется нам особенно тяжёлой. Следом приземляется Ли-2. Его командир – наш старый друг Виктор Перов. Мы радостно обнимаемся с «крёстным отцом» станции, с которым не виделись целый год. Следом за ним на лёд выпрыгивает знакомая приземистая фигура в длинном, до пят, кожаном «реглане». Это Титлов. Он тоже переходит из объятий в объятия, пристально вглядываясь в наши похудевшие, осунувшиеся лица. Михаил Алексеевич прилетел на разведку. Его «Ил» тоже будет участвовать в эвакуации станции, но пока ожидает своего командира на острове Врангеля. Комаров усаживает его в «газик» и с хозяйским видом везёт по аэродромной полосе. Судя по улыбающемуся, довольному лицу Титлова, аэродромом он остался доволен.
– Ждите нас завтра, – сказал он. – Как только вернёмся с Виктором Михайловичем, так сразу и вылетим.
– Может, на минуточку заскочите в лагерь? Чайку попьём, а если хотите, то чего-нибудь покрепче, – предложил Никитин.
– Нет уж, ребята, спасибо. Как-нибудь в следующий раз, – поблагодарил Титлов и полез по стремянке в кабину.
Но особенно радостной была встреча с Женей Яцуном. Уж как его мяли, тискали в объятиях. Поскольку времени на киносъёмку у него немного, всего два дня, Женя со свойственной ему деловитостью мигом «организовал» дюралевые самолётные санки и, нагрузив их доверху киноимуществом, отправился пешком в старый лагерь. На предложение Комарова «подмогнуть» попутным транспортом он лишь отмахнулся, и вскоре его одинокая фигура исчезла за торосами. Яцун снимал всё. И грозные валы, подступившие к камбузу и радиопалатке, и полузасыпанные снегом широкие трещины, и развалины снежных домиков. Ему, проведшему полгода на станции, всё было до боли понятно. Он словно очутился вместе с нами в тот роковой день «великого торошения». Кассета за кассетой ложилась в меховой мешок. Вернулся он лишь поздно вечером, усталый, потрясённый разрушениями в старом лагере.
Сидя за столом в кают-компании, он всё повторял с сожалением:
– Эх, не дало мне начальство остаться на станции. Это же были бы такие фантастические кадры. Я когда рассмотрел ледяные валы – ужаснулся. А скажите, Михал Михалыч, как это вам удалось дотащить самолёт с аэродрома в лагерь? Откуда только силы взялись справиться с такой махиной?
Сомов только пожал плечами.
Самолёты ушли на юго-запад, увозя с собой двух наших товарищей – Гурия Яковлева и Колю Миляева. Как им не хотелось расставаться!
10 апреля
Снова в небе гудит самолёт. Это Титлов. Едва затихли двигатели, вниз по трапу буквально скатилась фигура в кожаной куртке. Я первым попал в объятия старого приятеля, штурмана Льва Рубинштейна. Он то прижимал меня к себе, то, отстранившись, вглядывался в моё лицо, словно пытаясь отыскать следы зимних испытаний, с умилением разглядывал мою ассирийскую бороду.
– Ну, молодчина, – то и дело повторял он. – И вообще вы все молодцы. Нам Мазурук ещё на Врангеле рассказал, что вам пришлось пережить.
С Титловым прилетел ещё один кинооператор – Саша Кочетков, непременный участник всех высокоширотных экспедиций, ученик и помощник знаменитого Марка Трояновского, с именем которого связана не одна полярная эпопея.
Погода стояла отличная. На небе ни облачка. Тридцатиградусный мороз приятно щипал щёки и нос. Только лёгкий ветерок сдувал снежную пыль с верхушек торосов.
Следом за Титловым снова прилетел Мазурук. Пока грузились самолёты, Мазурук и Титлов, прихватив с собой кинооператора, отправились в сопровождении Сомова навестить старый лагерь.
Вернулись они потрясённые увиденным.
– Сказать честно, я не ожидал такого, хотя в Арктике многого насмотрелся. – Титлов покачал головой. – Уж очень страшные эти валы торосов. Даже сейчас. А представляю себе, что здесь творилось, когда они наступали.