– Я думаю, – сказал Дралкин, – они смёрзлись, а затем в процессе таяния сровнялись с окружающим льдом. В общем, гляжу я, ваша станция ни дать ни взять настоящий арктический музей среди льдов.
– Давайте, ребята, тащите бур. Интересно, насколько изменилась толщина льдины за эти годы?
Принесли бур, и Ваня первым взялся за его ручки. Сантиметр за сантиметром стальное жало вгрызалось в лёд. Когда наконец оно коснулось воды, Петров опустил ледомерную рейку в лунку и присвистнул от удивления.
– Вот это да! Как было три метра, так и осталось три.
– Вот вам яркий пример равновесия в природе, – сказал Дралкин. – Сколько стаяло сверху под лучами солнца, столько и наросло снизу. Так что научный факт омоложения льда можно считать доказанным.
Побродив по лагерным руинам, Ваня с горечью убедился, что, кроме фюзеляжа, трёх палаток-грибов да холмика на месте гидрологической палатки, больше ничего не осталось. Исчез даже сломанный столб ветряка и деревянные стеллажи, на которых хранились продукты.
– Может, навестим наш последний лагерь? – предложил Петров. – Там, возможно, тоже что-нибудь сохранилось.
Но поиски оказались безуспешными. То ли льдину сломало новым торошением, то ли её унесло в неизвестном направлении. Пока учёные обследовали льдину, штурман вертолёта уловил момент, когда солнце, вырвавшись из объятий лохматых облаков, явило свой огненный лик, и, определив его высоту, вычислил координаты льдины: 73˚ северной широты и 176˚65' западной долготы. Взглянув на эти цифры, Петров даже присвистнул от удивления. Продрейфовав четыре года и описав гигантскую окружность, льдина вернулась почти на то самое место, откуда начались её скитания.
В общем, всё возвращается на круги своя. И лишь наше последнее пристанище – лагерь № 2 бесследно исчез в океане вместе с остатками палаток, снежными домиками и двойником Миляева, склонившимся к теодолиту.
Часть 3Год на полюсе
24 марта 1954 года
Последняя ночь перед отъездом. В комнате, с которой придётся надолго расстаться, всё напоминает о дороге: полуоткрытый чемодан, мохнатая пыжиковая шапка на стене, меховые сапоги с раскрытыми молниями, развешанные на стульях многочисленные предметы полярного туалета. Становится немного грустно. Правда, если верить приметам, я завтра не улечу: чёрные кошки, пустые вёдра и, наконец, зуб, сломавшийся чуть ли не за три часа до отлёта.
Всё ещё не верится, что через несколько часов начнётся долгий путь. Впереди холод, метели, гул торошений, скрежет льда и борьба с суровой арктической природой.
Меня будят громкие автомобильные гудки. Потом раздаётся нетерпеливый звонок. У входа стоит Игорь Владимирович Заведеев – радист будущей станции «Северный полюс – 4». «Иду, иду!» – торопливо говорю я и бросаюсь к вещам. Ещё несколько минут, и машина увозит нас на аэродром. За стеклом мелькают по-зимнему голые скверы, пробуждающиеся улицы, ещё полупустые автобусы и троллейбусы… Мы больше молчим, изредка перебрасываясь короткими фразами, и всё смотрим по сторонам. Когда-то снова мы вернёмся на эти улицы, встретим ясное московское утро, вдохнём мартовский весенний ветер Москвы, порывисто залетающий к нам в машину! Вот уже и окраина. Машина мчится мимо маленьких деревянных домиков и, круто повернув, въезжает в рощицу. По сторонам бегут тёмные стволы деревьев, утренний ветер прощально качает их обнажённые ветви. Аэродром – огромное бурое поле с белыми пятнами ещё не стаявшего снега. Длинная цепь экспедиционных самолётов поблёскивает серебром распластанных крыльев. На носу каждой машины в голубом круге нарисован вставший на задние лапы белый медведь – эмблема полярной авиации. Всюду, куда ни глянешь, оживлённые группы людей, одетых явно не по-весеннему: скрипящие кожей коричневые тёплые куртки, меховые шапки и сапоги. Люди толпятся у открытых самолётных дверей, передавая стоящим внутри бесчисленные ящики, мешки с продовольствием, баллоны с газом, тяжёлые катушки с гидрологическим тросом… А в ворота аэродрома то и дело въезжают гружённые доверху ЗИСы и ГАЗы. Участники воздушной экспедиции уже в сборе. Среди них полярные лётчики, налетавшие многие тысячи километров над Ледовитым океаном, и широко известные учёные – геофизики, метеорологи и аэрологи, многократные участники высокоширотных экспедиций. Немало здесь и молодых специалистов, впервые отправляющихся в Центральный полярный бассейн.
У каждого своя задача. Одни, проведя «сезонную» исследовательскую работу на льду океана, через два-три месяца вернутся на Большую землю. Другие – сравнительно небольшая часть экспедиции – останутся на дрейфующих льдинах для непрерывных научных изысканий в течение целого года.
В отличие от всех предыдущих, нынешняя высокоширотная воздушная экспедиция, носящая название «Север-6», разбита на три самостоятельных отряда. Один из них, во главе с Героем Советского Союза Ильёй Спиридоновичем Котовым, должен высадить в Западном секторе Северного Ледовитого океана дрейфующую научно-исследовательскую станцию «Северный полюс – 3», которой поручено руководить Герою Социалистического Труда, кандидату географических наук Алексею Фёдоровичу Трёшникову.
Второму отряду, опытнейшего полярного лётчика Михаила Алексеевича Титлова, поручено организовать дрейфующую станцию «Северный полюс – 4» в Восточном секторе океана, начальником которой назначен кандидат географических наук Евгений Иванович Толстиков. Третий отряд проведёт научные работы в ещё не обследованных районах Центрального полярного бассейна. Эту группу возглавят два героя Советского Союза – полярный лётчик Иван Иванович Черевичный и учёный-геофизик Михаил Емельянович Острекин.
…Итак, через 30–40 минут машины с бело-голубыми эмблемами полярной авиации понесут нас в Страну вечных льдов.
Последние минуты перед вылетом. Неутомимые корреспонденты щёлкают со всех сторон фотоаппаратами, пока не раздаётся команда: «По самолётам!» В руках у жён появились носовые платки. То одна, то другая нет-нет да и отвернётся, стараясь скрыть набежавшие слёзы. Прощальные слова и добрые напутствия потонули в гуле моторов.
Первым в воздух уходит флагманский Ил-2 Н-440. За его штурвалом Герой Советского Союза Илья Павлович Мазурук. На борту корабля начальник Главсевморпути Василий Федотович Бурханов, возглавляющий экспедицию «Север-6». Самолёты взмывают один за другим. А вот и наша очередь.
Машина, чуть подрагивая на бетоне взлётной дорожки, заруливает на старт. Лётчик убирает газ, и становится вдруг необыкновенно тихо. Но ненадолго. Моторы загудели снова, сильнее, сильнее. Винтов уже не видно: лопасти слились в прозрачную серебряную плёнку. За окнами проносится череда самолётов, ещё стоящих вдоль дорожки, аэродромные строения, фигурки провожающих… Земля начинает исчезать в густых облаках, лениво обступающих нас. Механики включают подогрев кабины. Становится тепло, и мы, сбросив тяжёлые полярные одежды, располагаемся со всеми возможными удобствами.
Каждый коротает время как может – и четыре часа полёта проходят незаметно. Скоро Архангельск. Уже зачернели вдали высокие трубы заводов, а под крыльями проплыла извилистая белая лента Северной Двины.
После ночёвки на Кегострове самолёт уходит на Амдерму. Совсем недавно этого посёлка, находящегося на арктической границе Европы и Азии, не было на картах, а сегодня здесь высятся двухэтажные дома, поблёскивают окнами магазины, и голоса ребятишек, весёлые даже в непогоду, звучат на некогда безлюдных берегах Карского моря.
Арктика зовёт на лёд, бездействие томит, и дни вынужденной задержки в Амдерме тянутся необычно медленно.
Только 30 марта погода наконец угомонилась, и мы берём курс на остров Диксон, с тем чтобы вылететь оттуда дальше, на мыс Челюскин. Отсюда и с островов Северной Земли начнётся наступление на полюс.
Отряд Котова должен был найти для нашего лагеря подходящую льдину, тогда через океан перекинется невидимый воздушный мост, и тонны грузов для дрейфующей станции «Северный полюс – 3» совершат далёкое путешествие – за тысячи километров от земли. Распростившись с гостеприимным хозяином «Ила», лётчиком Васильевым, перегружаемся на Ли-2 Н-531, которым командует хорошо знакомый нам лётчик Пётр Павлович Москаленко. Пока я вожусь со своим объёмистым медицинским багажом, в кабину входит ещё один пассажир, высокий, плотно сбитый человек. Это Константин Митрофанович Курко, начальник будущей радиостанции «Северный полюс – 3», мой старый приятель по дрейфу на станции «Северный полюс – 2» в 1950–1951 годах. Он не раз зимовал на полярных станциях, летал бортрадистом и, как говорят, собаку съел по части полярных дел. Сейчас он досадует на свою неосмотрительность: лётчик, с которым он прилетел на Диксон, по ошибке увёз его спальный мешок. По-хозяйски устраиваясь в кабине, неторопливо расстёгивая меховую куртку, Константин Митрофанович продолжает ворчать на ни в чём не повинного лётчика.
Путь от Диксона до мыса Челюскин затягивается на четыре с лишним часа из-за сильного встречного ветра. Сквозь замёрзшие стёкла едва виднеются изрезанные гребнями свежих торошений ледяные поля Карского моря.
Мы садимся, встреченные яркими солнечными лучами, сверканием снега и тридцатиградусным морозом.
Здесь уже трое наших. Аэролог Платон Платонович Пославский, человек с коротко подстриженной бородкой, неторопливыми жестами и застенчивой улыбкой, – старейший полярник, уже поседевший на арктической стезе. Комсомолец-радист Леонид Наумович Разбаш – потомственный северянин: его отец и братья тоже осваивали Север. Несмотря на свою молодость, он уже имеет четырнадцатилетний полярный стаж. По характеру живой и остроумный, Лёня, однако, ещё по-юношески вспыльчив, и при слишком острой шутке в его серых глазах загорается огонёк обиды. Евгений Павлович Яцун, кинооператор станции, хорошо знаком мне по прошлым экспедициям в Арктику. Бывал он и сдержанно-молчаливым, и прямолинейным до резкости. Но трудолюбие и настойчивость всегда были неизменны в нём. Яцун давно свыкся с трудностями походной жизни. Где только не побывал со своей камерой этот неутомимый кинолетописец: в степя