Вытащенные из снежницы баллоны ставят на попа по 15–20 штук и туго обвязывают верёвками. Это хотя бы на время поможет сохранить относительный порядок на газовом складе.
22 июля
У гидрологов неудача – отказал мотор, и трос с глубины несколько тысяч метров приходится выбирать руками. Сменяя друг друга, мы крутим барабан лебёдки.
– Ну и работка, – проворчал Яцун, разминая затёкшие руки.
– Каково было папанинцам!.. – с укором сказал Пономаренко. Передав мне ручку лебёдки, он садится рядом на ящике. – Они ведь всё время работали вручную.
Наконец из воды показался конец троса с грузом. Работа окончена. Можно передать лебёдку в полное распоряжение Комарова. Мы можем не беспокоиться: отказавший мотор в Мишиных руках скоро снова войдёт в строй.
– Алексей Фёдорович, Москва у микрофона! – кричит Курко, высунувшись из радиорубки.
Мы бежим к радистам. Костя держит у рта микрофон.
– «Риб-риб» – я «Тюлень». Как слышите? – настойчиво повторяет он.
Из Москвы спрашивают, как погода, как живёт коллектив.
Трёшников, улыбаясь, отвечает:
– Погода плохая, идёт дождь; коллектив бодр, здоров.
Это пока что всё. Микрофонная связь ещё не совсем надёжна.
23 июля
Наконец погода прояснилась, и стоило выглянуть солнцу, как мы тотчас же позабыли о последних хмурых днях. Термометр показал +1°. Пора проверять аварийные склады. Полуторакилометровый путь к ним лежит через сплошное озеро талой воды. Надо быть осторожными, так как глубина некоторых снежниц доходит до метра.
Вооружившись карабинами, несколько человек отправляются в путь. Мы пришли своевременно, так как лёд под бочками, на которых были уложены десятисуточные пайки и ящики с различными продуктами, подтаял, и наше имущество оказалось в воде. Пришлось всё наиболее размокшее тащить на себе в лагерь, в котором, правда, тоже нелегко отыскать сухое место.
24 июля
Очередной вылет гидрологов едва не закончился в 100 километрах от лагеря печальным приключением.
Когда гидрологическая станция была уже развёрнута и мотор, затрещав, стал выбирать трос из океана, Бабенко зачем-то обернулся в сторону вертолёта и с ужасом увидел трёх приближающихся медведей. Ещё минута-другая – и медведи перережут ему и Шамонтьеву путь к отступлению. Как на грех, карабин остался в машине, а перспектива встретиться лицом к лицу с грозными хозяевами Арктики не сулила ничего хорошего. Вся надежда теперь была на быстроту ног.
Оба стремительно помчались к вертолёту. Когда, еле переводя дух, беглецы захлопнули дверцы кабины, медведица с двумя пестунами была уже рядом. Бортмеханик Кузнецов, высунув ствол карабина в окно и тщательно прицелившись в шедшего справа пестуна, спустил курок. Медведь стал на дыбы и медленно повалился на бок – пуля попала прямо в сердце.
– Что вы делаете? Стойте, не стреляйте! – раздался вдруг умоляющий голос Яцуна. – У меня плёнка кончилась.
Евгений Павлович лихорадочно заряжает киноаппарат, а медведи тем временем удивлённо обнюхивают упавшего.
Прогремели один за другим ещё несколько выстрелов в воздух – Кузнецов хотел напугать непрошеных гостей, чтобы заставить уйти прочь от работающей лебёдки. Но надежда, что медведи уйдут подобру-поздорову, оказалась тщетной.
– Придётся убивать, – сказал уже пришедший в себя Володя Шамонтьев. – Мотор продолжает работать, мы и батометры потеряем, и с тросом потом не распутаемся.
Снова раздались выстрелы, и один за другим мёртвые медведи упали на снег. Огромную медведицу освежевали тут же. При этом в желудке, ко всеобщему удивлению, обнаружили обрывки резиновой оболочки радиозонда, упавшего где-то на лёд, и – ни крошки пищи. Видно, медведи с удовольствием полакомились бы нашими друзьями.
Шкуру медведицы и два огромных окорока вместе с тушами медвежат, каждый из которых был ростом с хорошего телёнка, привезли в лагерь. Так как свежего мяса у нас почти не осталось, предложение Василия Канаки приготовить котлеты из медвежатины встретило всеобщее одобрение. Но многие от второй порции отказались – видимо, потому, что медвежатина сильно отдавала запахом рыбы.
– Может быть, жареной медвежьей печёнки желаете отведать? – язвительно заметил Василий Гаврилович, явно задетый столь пренебрежительным отношением к его кулинарному таланту.
Однако любителя не нашлось, так как все знают, что печень белого медведя ядовита.
…Пока в 100 километрах от лагеря шла эта война с медведями, мы наблюдали на нашей льдине любознательных нерп. Не знаю, что привлекло их – звон рынды, треск моторов или залихватский свист Разбаша, утверждавшего, что нерпы любят музыку, – но головы их с круглыми чёрными глазами то и дело появлялись в разводьях недалеко от палаток. Убивать этих безобидных животных ни у кого не возникало желания. Ни шкуры, ни мясо нам не нужны. А живых существ здесь так мало, что уничтожать их из одного спортивного охотничьего интереса, право же, грешно.
26 июля
«Говорит Москва, говорит Москва. Вызываем дрейфующие станции «Северный полюс – 3» и «Северный полюс – 4». Начинаем передачу для коллективов полярников, находящихся на дрейфующем льду…»
В кают-компании мгновенно воцаряется тишина. Голос далёкого певца поёт о белокрылых чайках, летящих над морскими просторами вдали от родимой земли, о Родине, которая всегда с нами…
«Дорогие товарищи, – говорит диктор, – шлём вам привет от миллионов советских слушателей».
К микрофону подходит Василий Федотович Бурханов. Он говорит о важности работы дрейфующих станций для народного хозяйства, о благородной задаче советских учёных, о трудностях, которые ждут нас впереди и которые мы должны преодолеть.
Матери, отцы, жёны, дети одного за другим вызывают работников дрейфующих станций. Взволнованными голосами они передают нам приветы с далёкой, но такой необыкновенно близкой Большой земли.
30 июля
Бабенко пришёл в кают-компанию мрачнее тучи. Весь вчерашний день вертолётчики возились с мотором, и выяснилось, что требуется замена важной детали. Один за другим входят Кузнецов, Кунченко и Минаков. Руки, лица перемазаны чёрными полосами смазки. Они молча садятся за обеденный стол, не отвечая даже на самые «задиристые» замечания соседей.
Положение создалось серьёзное. Запасные части нам могут доставить с Большой земли, но… только на подскок. Посадка самолёта на нашу льдину, искорёженную летними таяниями и почти сплошь залитую водой, невозможна.
Мы долго обсуждали создавшееся положение и пришли к выводу, что остаётся только один выход – идти на подскок пешком. Правда, добраться до подскока будет нелегко. Путь к нему лежит через многочисленные трещины и разводья. Некоторые из них достигают ширины десятков метров. Их, конечно, можно переплыть на клиперботе. Но все понимают, что предприятие, затеянное нами, не из лёгких. План, предложенный Трёшниковым, состоит в следующем. Одна группа из восьми человек отправляется завтра же на подскок, а вторая, вспомогательная, сегодня вечером доставит всё необходимое на четыре километра от лагеря к кромке ледяного поля. Слова Трёшникова встречаются одобрительным гулом.
Неожиданно возникло непредвиденное затруднение. Для участия в экспедиции требуется лишь двенадцать человек, а хотят пойти все, причём каждый горячо старается доказать, что его присутствие крайне необходимо. Видя, что споры ни к чему не приведут, Алексей Фёдорович сам назначает состав участников, утешая «несчастливцев», что в следующий раз их кандидатуры будут первыми.
Механики вертолёта вместе с Комаровым отправились модернизировать клипербот, приспосабливая широкие полозья из кусков арктилита, чтобы его легче было перетаскивать по льду. Змачинский и я занялись подготовкой продовольствия на дорогу.
Однако природа облегчила нашу задачу. Бабенко, ходивший на разведку, обнаружил, что на южной оконечности льдины вода за последние дни спала, а под оставшимся пятнадцатисантиметровым слоем находится довольно ровный лёд. Мы поспешили использовать открывшуюся возможность и после детального осмотра согласились, что здесь можно будет построить аэродром. Необходимость в рискованном походе на подскок отпала.
31 июля
Участникам встречи с медведями эта история не прошла даром. Когда Бабенко вошёл под вечер в кают-компанию, первое, что бросилось ему в глаза, – оживлённая группа зимовщиков, столпившаяся у очередного номера стенной газеты. Заметив Лёшу, кто-то нарочито громко прочёл:
– «Фельетон «Удачная охота».
Лёша попытался состроить кислую мину, но не выдержал и весело расхохотался вместе со всеми. Уж он, как никто другой, умел ценить шутку.
1 августа
Ветры относят нашу льдину всё дальше и дальше на север. Скоро 89-й девятый градус.
Все сутками работают на аэродроме. В первую очередь необходимо освободить будущее лётное поле от воды.
Две партии по три человека, волоча за собой механические буры, начали с двух концов полосы сверлить лёд. Через каждые 20–30 метров проделываются бурки, и вода, шипя и булькая, устремляется в них, образуя водовороты, в которых мгновенно исчезают брошенные папиросные коробки, щепки и обрывки бумаги. Перо бура то и дело застревает в рыхлой ледяной массе, что вызывает едкие замечания в адрес ни в чём не повинного Миши Комарова.
Несколько других групп пешнями и лопатами пробивают во льду каналы, отводя часть воды в трещины. Работаем по колено в холодной воде. Перчатки, куртки, брюки – всё промокло насквозь. Но, подбадривая себя шутками, мы не останавливаемся ни на минуту.
Понемногу там, где расстилалась водная гладь, начинают выступать белые зернистые полосы высыхающего снега.
Но трудности ещё впереди. Вряд ли после того, как сойдёт вода, аэродром будет готов для приёма самолётов. Лёд вытаял неравномерно, и рубить да ровнять придётся немало часов.
1 августа над станцией прошёл самолёт ледовой разведки. На этот раз пакет с почтой угодил рядом с палатками, и мы снова пережили радостное волнение, читая письма из дому.