словиях лагеря на льдине.
14 августа
Ретинский с утра приступил к работе. Из палатки гидрологов слышится неестественный, деревянный голос Шамонтьева. В жизни он никогда ещё так не говорил. У вертолётчиков дело тоже обстояло не лучше, и даже бодрый голос Бабенко как-то потускнел.
Вместе с Михайловым и Ивановым обходим льдину вдоль трещины. Сначала они идут, осторожно ступая, боясь провалиться, но скоро вполне осваиваются с грунтом. Взобравшись на одну из груд льда, осматриваемся. Всюду, куда хватает глаз, – нагромождения торосов самой причудливой формы.
У нас появились первые конькобежцы. Они быстро скользят по молодому, но уже достаточно прочному льду, сковавшему снежницы. Самый лучший, гладкий каток – возле кают-компании.
Медленно кружится над лагерем одинокая чайка, то скользя над самой поверхностью льда, то скрываясь в низких облаках. Значит, лето ещё продолжается.
16 августа
Заболел Саша Минаков. Он, хмурый, сидит на кровати, сжав руками голову, проклиная своё подкачавшее здоровье. Боли в области лба всё усиливаются, резко воспалились слизистые оболочки левого глаза, появился отёк, глаз почти перестал видеть… Поднялась температура, и сильно зачастил пульс. Всё это симптомы фронтита – воспаления лобных пазух. Но не только боли мучают Минакова. Его угнетает сама мысль о том, что он хворает здесь, на льду. Я стараюсь успокоить Сашу как могу, но его состояние волнует меня очень сильно, так как в наших условиях фронтит может дать серьёзные осложнения. Немедленно уложив больного в постель, я делаю ему первый укол спасительного пенициллина. Николай Евдокимович Попков, живущий с Минаковым в одной палатке, превратился в заботливую сиделку. Для него болезнь Саши – двойной удар, так как он, кроме того, сразу потерял помощника в производстве астрономических наблюдений.
17 августа
Каждые три часа я прихожу в палатку к Минакову, кипячу шприц и ввожу очередную порцию пенициллина в сто тысяч единиц. Саша вздыхает, подсчитывая по пальцам, сколько ещё осталось уколов. К концу дня наступило улучшение: боли значительно уменьшились, и он в первый раз спокойно уснул.
О болезни Минакова мы сообщили в Москву, и сегодня же от Бурханова и доктора Шворина – начальника отдела полярной медицины – поступила телеграмма с подтверждением диагноза и детальными рекомендациями, как лечить. Саша знает об этом. Консультация по радио – это не только помощь советом, но в наших условиях и большая моральная поддержка.
В палатке вертолётчиков собрались комсомольцы. Они долго и горячо спорят, принимая близко к сердцу каждую неполадку в работе. И, надо сказать, молодёжь наша не отстаёт от стариков.
18–19 августа
Мой больной чувствует себя совсем хорошо. Боли прекратились, температура стала нормальной, и он настойчиво уговаривает меня разрешить ему выйти на воздух. Убедившись, что я остаюсь глухим к его просьбам, Минаков отыскал новую возможность работать «с бюллетенем». Так как палатка находится недалеко от астрономической площадки, Минакову слышны сигналы Попкова, и он записывает отсчёты хронометра, не вылезая из постели…
В радиорубке меня встречает озабоченный Трёшников:
– Как Минаков?
– Теперь уже значительно лучше, но летать ему придётся ещё не скоро.
– Значит, гидрологические полёты отменяются, – огорчённым голосом говорит Шамонтьев.
Да, без штурмана далеко от станции не улетишь.
В довершение всех бед из Ленинграда сообщили, что дочь Георгия Андреевича погибла.
Пономаренко уже знает об этом, и мы только скупым мужским участием стараемся облегчить постигшее его горе.
20 августа
Проснувшись, вдруг вспоминаю: сегодня ведь день моего рождения! Как необычен он в этом году: вместо привычной августовской зелени и цветов, птичьего гомона и шелеста листвы за окнами вокруг лёд и снег. Кружатся в воздухе снежинки и, медленно оседая, образуют ровный белый полог.
Вечером я вытаскиваю из-под стола «именинный пирог», проделавший путешествие из Кисловодска и доставленный на полюс самолётом Перова, беру под мышку бутылку грузинского коньяку и отправляюсь в кают-компанию. У нас уже установилась традиция встречать сообща все дни рождения. И первое, что бросается мне в глаза, когда я переступаю порог кают-компании, большой портрет какой-то индийской красавицы с трогательной надписью Александра Дмитриева. Рядом в белом свёртке подарок Вани Шарикова – одеколон.
Владимир Шамонтьев преподносит от гидрологов смешную вырезку из журнала – усатый кот играет на пианино. Костя долго трясёт мне руку и достаёт из кармана большую фотографию – я и Мамай: Мамай важно отвернулся в сторону, небрежно подав лапу, как большой зазнавшийся начальник. «Старым холостякам от сочувствующих».
Я тронут вниманием друзей. Необыкновенно светло становится на душе от этого трогательного дружеского юмора. Наша мужская дружба навсегда останется нерушимой.
21 августа
89˚14' северной широты. До полюса остались считаные километры.
Шамонтьев заболел, и мы с кинооператором Евгением Яцуном помогаем гидрологу Пономаренко. Яцун записывает отсчёты, а я тяну лебёдку, извлекая один за другим батометры, которые Георгий Андреевич ловко отстёгивает от троса. Вооружившись лупой, он диктует Яцуну показания термометров… В углу, в большой кастрюле, поводя прозрачными плавниками, похожими на крылья мотылька, плавает головастая сайка – маленькая серая рыбёшка.
22 августа
Много дел по хозяйству. Снегу всё больше и больше. Надо убрать кой-какие грузы, чтобы не потерялись в сугробах… Вчера пришлось быть гидрологом, сегодня с утра – хозяйственником, а днём – снова медиком. Так работает каждый на станции.
– Виталий Георгиевич, зайди к Шамонтьеву, ему стало хуже, – зовёт меня перед обедом Саша Дмитриев.
Вхожу в гидрологический домик. Шамонтьев охает, держась за спину.
– Видно, продуло, – говорит он. – Поясница здорово болит.
Мышцы в области поясницы несколько напряжены и болезненны. Я иду за лекарством и задерживаюсь в своей палатке на 10–15 минут. Снова влетает Дмитриев.
– Виталий, скорей! С Володей плохо!
Я бегу вместе с Сашей. Шамонтьев, скорчившись, громко стонет, не находя себе места.
– Страшные боли, терпеть не могу. Когда это только кончится!
Положение серьёзное. Снова прощупываю его живот. Нет, здесь всё благополучно. Но стоит прикоснуться к правой стороне поясницы, как Шамонтьев громко вскрикивает от боли. Боль то на мгновение осла-бевает, то вспыхивает с ещё большей силой.
Я молча сижу у Володиной кровати. Кто может подсказать правильное решение? Единственные помощники – врачебный опыт и книги. Книги – надёжные советчики. Стараясь не упустить ни одной мелочи, шаг за шагом анализирую проявившиеся симптомы. «Острая боль, процесс начался неожиданно. Где он локализуется? В брюшной полости? Нет, там всё спокойно.
Пульс нормальный, и температура 36,6. Нет, это не то, о чём думалось сперва. Острая боль, острая боль. Воспаления нет. Это – колика, она берёт своё начало либо в печени, либо в почках. Но боли при желчной колике, как правило, отдают в плечо и лопатку и распространяются из подреберья, а при почечной – в пах.
Остаётся – почечная».
Начинаю рассуждения с самого начала и снова прихожу к тому же выводу. Надо проверить ещё раз симптом Пастернацкого. Ребром ладони тихонько ударяю по руке, плотно приложенной к пояснице. Володя реагирует сразу:
– Ой, больно!
Симптом положительный.
Я смотрю на его измученное болью лицо и, окончательно остановившись на диагнозе – почечная колика, решаю: можно делать уколы морфия с атропином.
– Правда боль утихнет? – с надеждой спрашивает после укола Шамонтьев, ещё смутно веря в такую возможность.
Но проходит несколько минут, и на лице его появляется счастливая, измученная улыбка.
– Полегчало, – произносит он слабым голосом.
Принято поругивать медицину за «беспомощность». Но что может сравниться с радостным чувством врача, когда ему удаётся не только выяснить происхождение болей, но и снять их своим вмешательством? Я смотрю на часы. С момента моего прихода прошло более трёх часов, и только сейчас, когда спало нервное напряжение, я почувствовал, как безумно устал.
Теперь у меня два пациента, и, хотя оба чувствуют себя немного лучше, заболевания их серьёзны. Особенно в обстановке ледяного дрейфа.
23 августа
С утра Шамонтьев чувствует себя лучше, однако ощущение неприятной тяжести в пояснице не проходит.
– Теперь уже совсем хорошо, – говорит он, улыбаясь. – А то, право, думал, что приступ никогда не кончится.
К вечеру оба пациента встречают меня бодрыми голосами.
Как-то сразу стало легче на душе, но я ночью несколько раз заглядываю то к одному, то к другому.
Шариков превзошёл себя, готовя больным специальные блюда.
25 августа
Где надо поставить дом, чтобы он всеми четырьмя сторонами смотрел на юг? Эту загадку многие слышали в детстве. И вот окна нашей кают-компании обращены к югу. Мы на Северном полюсе. Эту новость принесли астрономы. Они буквально ворвались в кают-компанию и громогласно объявили:
– Товарищи, поздравляем с прибытием на полюс!
Мы словно действительно прибыли к самому сердцу зимнего царства. Но сегодня, как будто специально в честь нашего прибытия к полюсу, солнце озарило светом вечные льды. Заиграло красками небо. Длинные тёмно-синие облака кажутся обшитыми по краям золотой парчой.
– Смотрите, – говорит Трёшников, показывая на карту. – За эти дни на льдине мы прошли 80 километров, с такой скоростью в этих районах ещё никто не дрейфовал. Кроме того, мы перевалили через хребет Ломоносова, и океанские глубины сразу увеличились до 4000 метров.
– Что же, – смеётся Яцун, – мы сегодня запросто можем совершить кругосветное путешествие.
– Ещё бы, – подхватывает Минаков, – меридианы-то здесь сошлись в одну точку.