– Миша, – обращается Дмитриев к Комарову, – пойдём поглядим на земную ось, да не забудь захватить маслица, может быть, придётся смазать.
– Наверное, не придётся, – подхватывает тот давнишнюю полярную шутку, – скрипа не слышно.
Солнце ходит строго по кругу, почти не меняя своей высоты. Метеорологам пришлось переориентировать все приборы на Гринвичский меридиан, и Матвейчук с шутливым удивлением разводит руками.
– Какой же сегодня ветер, товарищи? Действительно, все ветры стали южными.
Но Северный полюс не только экзотика, не только ослепительное солнце, заставляющее сказочно сверкать снега, не только голубые торосы, прозрачность воздуха и переливы небесных красок. Нет. Это напряжённая работа, полная трудностей и опасностей. Капризна суровая Арктика. Об этом напоминает и колючий, пронизывающий ветер, и гул торошений, и пар над разводьями.
У потолка палатки тепло, а у пола – мороз. Это – полюс.
Тихо плывут звуки пианино, по-домашнему трещат дрова в камельке, а за стеной неистовствует пурга. Вот хлопает дверь, и в клубах холодного воздуха исчез Малков: надо выполнять очередные наблюдения. Это тоже Северный полюс.
Правда, астрономы несколько «разочаровали» нас. Оказалось, что до полюса ещё 20–25 километров.
26 августа
Сегодня моё очередное дежурство. Лагерь давно спит, а я, вооружившись веником, убираю кают-компанию, но одиночество моё длится недолго. Входит Георгий Иванович Матвейчук. Он небольшого роста, серо-голубые глаза всегда внимательно устремлены на собеседника. Мне всегда нравился этот спокойный, выдержанный человек. Несмотря на свои 38 лет, он совсем седой: сказались долгие дни зимовок и северных странствий. Синоптик по специальности, Матвейчук возглавляет на станции метеорологический отряд. Часто его можно застать сидящим над синоптической картой с карандашом в руках, он тщательно вычерчивает линии перемещающихся вокруг нас циклонов или рисует ещё какие-нибудь сложные фигуры, непонятные для непосвящённых, а в свободное от работы время упорно занимается, просиживая ночи за учебни- ками.
Мы обмениваемся несколькими словами, и он уходит на метеорологическую площадку, приглашая навестить его там.
Восемь раз в сутки, днём и ночью, в солнце и непогоду, рождаются метеорологические сводки, передаваемые по радио на Большую землю. Сегодня они почти с самого полюса.
31 августа
Уже пятый день я непрерывно веду медицинский осмотр: с утра до вечера выслушиваю, выстукиваю и спрашиваю. Состояние здоровья основной массы зимовщиков не вызывает никакого беспокойства, но несколько человек, в том числе моих недавних пациентов Шамонтьева и Минакова, придётся сменять.
Они тяжело переживают необходимость близкого отъезда, и вместе с ними огорчены все мы – ведь за минувшие месяцы нас крепко связала настоящая дружба… Однако оставаться на период полярной ночи им нельзя.
1 сентября
– Алексей Фёдорович, соседи просят к телефону, – проговорил, улыбнувшись, Курко.
Соседи – это зимовщики полярной станции «Бухта Тихая» на Земле Франца-Иосифа.
Пока Трёшников подсаживался к микрофону, из репродуктора зазвучал заглушаемый хрипами и свистами помех голос начальника полярной станции Ивана Михайловича Титовского. Курко быстро крутит регуляторы настройки, и вот уже можно хорошо разобрать почти каждое слово.
– Хочу также поздравить с двадцатипятилетним юбилеем станции «Бухта Тихая» наших бывших зимовщиков Канаки, Змачинского, Шарикова и Пославского, дрейфующих сейчас вместе с вами на СП-3.
…Трёшников передал поздравления «тихим» от коллектива станции и, поймав на себе вопросительный взгляд Разбаша, усмехнулся:
– Придётся разрешить.
Лёня мигом сбегал на камбуз, и по случаю славного юбилея и присутствия среди нас самих юбиляров на столах к ужину появились праздничные деликатесы: сёмга, икра и коньяк.
…Над лагерем сегодня появился ещё один обитатель Арктики – глупыш, одна из разновидностей чаек. С криком он сделал над палатками три круга, улетел куда-то на юг.
Идёт зима.
Печально небо тучами одето,
Всё явственней предвестники зимы.
И окна снежниц, голубевших летом,
Морозом в первый раз застеклены.
Унылое заснеженное поле
Становится темнее с каждым днём.
Исчезли краски. Кажется, давно ли
Оно сверкало, искрилось огнём.
Всё ближе ночь. Торосы посинели,
Полярный день уже уйти готов,
И солнце, догорая еле-еле,
Позолотило кромку облаков.
Не потухая, газ горит в палатке,
Хотя ещё начало сентября,
И в первый раз на метеоплощадке
Сверкнул глазок электрофонаря.
Теперь воды не наберёшь в «колодце»:
Замёрз до дна. И, сколько ни ворчи,
Дежурному для камбуза придётся
Готовить снеговые кирпичи.
Клубятся наползающие тучи,
Сливаются и небо и снега.
Обдав людей дыханием колючим,
Пришла на льдину первая пурга.
2 сентября
– Эй, кто там в палатке, идите на помощь, автомобиль провалился!
Хотя в голосе Разбаша особой тревоги не чувствуется, мы, накинув куртки, выскакиваем из палатки.
Метрах в двухстах от лагеря виднеется застрявший «газик». Оказывается, Комаров не заметил снежницу, затянутую тонким ледком и припушённую снегом, и автомобиль провалился в неё.
Захватив деревянные балки, несколько человек направляются к месту происшествия. Положив принесённые ваги под колёса, мы дружно наваливаемся, и машина, цепляясь за дерево шипами, набитыми на шины, медленно выползает на лёд…
Всё однообразно серо. Туман, холодный, липкий, окутал домики и палатки, словно паутина. От него в палатке становится сыро, и газ приходится жечь не переставая. Стало суше, но зато у меня и у Яцуна разболелась голова от неумеренного употребления газа.
Итогами последнего медицинского осмотра все довольны. За исключением отъезжающих, никто не жалуется на здоровье. Правда, прошла только первая половина дрейфа, и притом более лёгкая.
3–4 сентября
С пролетевшего над нами самолёта ледовой разведки сбросили пакет с почтой. Я тоже стал счастливым обладателем двух писем. Один корреспондент оказался моим старым приятелем Олегом Газенко, бессменным участником многих арктических экспедиций, а другой…
Несколько лет тому назад, ещё в дни учёбы в Самарканде, в одном очень приятном доме любезные хозяева всегда оказывали мне самый радушный приём. И вот теперь хозяйка дома, врач Мария Георгиевна Патрашкина, встретив мою фамилию в газете, решила написать мне письмо. Очень тёплое, хорошее. В шутку она пишет: «Вы не стесняйтесь, отвечайте в любом стиле, ведь недавно я отмечала своё 55-летие и 32-летие врачебной деятельности».
Как всегда, много радостных минут доставила нам передача из Москвы. Но особенно приятной неожиданностью было для меня выступление Леонида Осиповича Утёсова, который исполнил «Полярный вальс» в сопровождении оркестра под управлением Николая Минха. Я себя чувствовал, вероятно, так же, как всякий начинающий автор, и на радостях даже без возражений согласился перепечатать на машинке для Дмитриева какой-то длиннейший, скучнейший акт.
6 сентября
Пурга. Тонко, как-то жалобно поют растяжки радиомачт. А в натопленной кают-компании шумно и накурено: идёт производственное совещание. За прошедшие полгода выявились недостатки в конструкциях палаток и домиков, в покрое обмундирования. Образовался длинный перечень, который мы собираемся послать в Арк- тический институт с ближайшим самолётом. Наша будущая смена, надо надеяться, своевременно учтёт это при вылете с Большой земли на лёд.
После собрания любители домино занимают традиционный столик в углу, а шахматисты, окружённые болельщиками (таковые есть даже на льдине), доигрывают неоконченные партии.
Наконец все расходятся по палаткам, но Яцун и Бабенко, выпросив разрешение задержаться, строгают дополнительные полки для нашей разросшейся библиотеки.
Яцун аккуратно сбивает ещё сохранившие свой еловый запах доски и, несколько раз примерив, прикрепляет полку над пианино.
– Это, так сказать, собственно говоря, вполне хорошая работа, – заключает Бабенко и, обернувшись к дежурному Змачинскому, умоляюще смотрит на него.
– Ладно, ладно, уберу стружку, – сразу поняв, в чём дело, сказал Ольгерд Евгеньевич. – Идите спать, без вас справлюсь.
Змачинский никогда не может отказать в просьбе – это Лёша знает хорошо и, весело подмигнув Яцуну, выходит вместе с ним из кают-компании.
7 сентября
Утро чистое, морозное. Неярко светит зимнее солнце, слегка искрится снег, принявший бледно-оранжевый оттенок.
Во всех домиках и палатках идёт усиленная обработка материалов наблюдений для отправки ближайшим самолётом на Большую землю. Это то, что в экспедициях называется «предварительной камералкой».
Недаром Шамонтьев часами просиживал в своём домике за колбами и бюретками, проводя химические анализы. Полученные данные солёности, то есть количества миллиграммов солей, растворённых в литре воды, в сочетании с наблюдавшимися температурами на разных горизонтах помогли сделать некоторые предварительные выводы о влиянии хребта Ломоносова на состав воды и направление течений на пути дрейфа. В околополюсном районе, несомненно, существует ряд разветвлений этого хребта. Судя по донным отложениям, его геологический возраст не очень велик – хребет Ломоносова относится, вероятно, к молодым горо- образованиям.
8 сентября
День нынче хлопотливый. Пока мы – в который раз! – наводим порядок и пытаемся создать возможный уют, в воздухе уже послышался гул моторов. Через несколько минут мы пожимали руки лётчикам и новым гостям – доктору физико-математических наук А.М. Гусеву, профессору А.Е. Криссу и кандидату технических наук Н.Н. Сысоеву. Но прилетели не только гости-учёные. Вместо Саши Минакова в лагерь прибыл новый штурман вертолёта Александр Андреевич Медведь. Остряки, разумеется, немедленно отметили, что за пять месяцев дрейфа это первый живой медведь на нашей станции.