Берн беспомощно стоял посреди собственной развалившейся жизни и совершенно не знал, что делать.
Нет платья. Нет Риш. В доме творится какая-то дичь. Фрески какие-то с драконами сексуального назначения. Ярко, вызывающе и безвкусно. Его дети вообще сошли с ума.
В наступившей тишине насмешливо тикали часы.
«Твое время уходит, Берн, — тикали они. — Уходит, Берн. Уходит, Бе-е-е-ерни».
В окнах горело солнце, комната покачивалась перед носом бесстыдно-розовыми боками, металась Талье, показавшаяся ему вдруг обрыдлой, гадкой и абсолютно чужой. На что он повелся? Баба как баба, шлюховатая к тому же. Ей двадцать всего, а опыта на четырех Бернов хватит.
Его мир менялся прямо на глазах, как картинка в калейдоскопе, хотя он совсем этого не хотел. Он-то думал, что все будет, как с Риш, только без Риш. А вместо этого, Риш, не взяв ни единой жемчужинки, умудрилась забрать весь его мир.
Сад, рыбки, цветник, мирные ночи, расцвеченные голубыми садовыми огнями, ушли вместе с ней…
— А драгоценности? — вдруг разорвал тишину расчетливый голос Талье. — Их ты тоже выкинула?
— Продала, — спокойно сказала Дафна. — Я старье не ношу, а камни-то хорошие. Дорогие. Продала, а деньги на счет положила.
Продала собственную мать. Перевела в ликвидный ресурс ее бессонные ночи, исколотые пальцы, которые наскоро подшивали ее детские рубашки, улыбку, нежность, сказки. Улыбку-то не продашь. А денежки они вот тут, греют стальной дочкин бочок.
— Это же моё, — вдруг взвизгнула Талье. — Мое! Я хозяйка дома и эти гранаты, которые таскала Ариана на шее, тоже мои. Они ей не шли совсем, а мне к лицу будут.
А ведь и верно. Он гранатовый гарнитур купил, думая о Талье. Тонкокостной, пастельной Риш тяжелые темные камни не шли. Лежали на тонкой шее булыжниками. И Риш, как почувствовала, что камни-то не ей куплены. И Талье почувствовала.
Взметнулась тонкая рука его жены, унизанная перстнями, нацелилась на пощечину, а Дафна, вместо того чтобы отступить, только нос вздернула.
Берн заторможено шагнул вперед, чтобы остановить, пресечь начавшееся безумие, но его опередил нагловатый вей. Скользнул мимо черной молнией, перехватив занесенную для удара руку.
— Ну что ж вы так, вейра, — расстроился нарочито. — А ежели я вам случайно ручку сломаю? Ну что ж вы так неосторожно, не бережетесь вы совсем.
Онемевшая от его наглости Талье буквально повисла на собственной вздернутой руке, схваченной веем.
Берн поспешно вклинился между ними, полоснув вея ненавидящим взглядом. Тот издевательски отступил, но он успел ощутить, что у вертлявого долговязого простолюдина стальные мышцы. Такой, пожалуй, и не только руку сломает. Сразу две переломит, причем безо всякого труда.
— Ты уволен, — сказал глухо. — Я выдам тебе месячный расчет без рекомендаций, и чтоб к ночи духу твоего в моем поместье не было.
Дафна было вскинулась с возражениями, но он только поднял руку, останавливая поток нечистот, льющийся из дочери. С него достаточно на сегодня. Он узнал о своих детях слишком много.
— А ты пойдешь в свою комнату и крепко подумаешь в своем поведении. А спустя неделю, если от твоей репутации хоть что-то останется, я найду тебе супруга. Коли ты Пустая, супругом станет кто-то из местных сквайров, а тебе пока надлежит улучшить свои умения в домоуправлении и шитье. Нечего без дела болтаться.
Берн даже не знал, на что надеялся. Поругаться с дочерью или сыном, проораться, покидать вещи, сваленные небрежными стопками по комнате, окно разбить или секретер, уставленный склянками и пузырьками с какими-то женскими штучками. Проораться, а потом сладко помириться с детьми. Чтобы ощутить хоть какое-то подобие контроля над собственной жизнью.
Несколько секунд он этого хотел. Дафна предсказуемо сорвется, просто потому что терпеть не может приказов и условий.
Так и вышло. Вместо того, чтобы выйти из комнаты, дочь демонстративно села в угловое кресло и отвернулась к окну.
— Забыла, что я сказал? — голос почти сорвался.
Давно пора приструнить зарвавшуюся девчонку. Давно. Талье предупреждала, что та никого не слушает, ведет себя вольно, с веем спит, вместо того чтобы повышать престиж семьи.
Но Дафна пожала плечами и криво усмехнулась:
— Это моя комната, отец.
Раньше ее комната была… другой. Голубой с качественной серебряной отделкой, белыми шторами, в которое билось солнце, с мебелью из редкого белого тиса, отливавшего тем же серебром в солнечном свете. А теперь все забито дорогим темных орехом, наполированным до зеркального блеска, еще и стены розовые.
Вроде и неплохо, но Дафне совсем не идет.
Из комнаты они вышли тоскливой процессией. Первым ушел вей, следом Дан, а после вышел и сам Берн с безвольно повисшей на руках Талье. С той секунды, как наглый простолюдин схватил ее за руку, она словно отключилась. Только всхлипывала.
Он унес ее в покои, по общим признакам напоминавшие супружеские и опустил на кровать. В крови еще бурлило дурное желание поорать, высказать совсем уже рехнувшейся жене за эти тупые фрески по стенам, за переделку сада и дома, за эти гранаты. И что задевала Риш. Что смела желать ее вещи, словно он мало ей платьев покупает, мало тратит на побрякушки.
Но жена лежала в постели, свернувшись беззащитным клубком, и вздрагивала от рыданий. То ли вей ее довел, то ли Дафна. То ли Дан руку приложил. Это же надо было додуматься игнорировать мачеху весь полет! Такое и впрямь обидно.
Берн как был в сапогах, улегся на кровать рядом и вместо того, чтобы обнять жену, равнодушно сказал:
— Хватить реветь, покрывало попортишь. И мне не нравится ремонт. Чушь какая-то вышла, одни претензии на высокую моду, а на деле голову приклонить негде. Я в музее жить не собираюсь, мне нужен хороший крепкий дом без демонстрации сокровищ семьи.
Талье, словно ждала упрека, тут же подскочила на кровати:
— Этот ремонт стоит, как два таких поместья! — выкрикнула с обидой. — В тебе говорит низкое происхождение твоей семьи! Столы вам, да лавки деревянные подавай, посуда вся из дешевого фарфора, а на формах для прислуги розочки крестьянские!
В голос добавились едкость и откровенная злоба.
— Я тебе тортики печь не буду, и вышивать цветки на гобеленах
не буду, и терпеть на стенах мещанские картинки не собираюсь.
— А что ты будешь делать?
Талье задохнулась словами. В темных глазах бесновался невысказанный протест.
— А ты на мне зачем женился? — тут же набросилась она. — Тебе кухарки не хватает? Или швейка нужна?
Она буквально напрыгнула ему на бедра, придавив к кровати, и желание мгновенно охватило тело. Берн сжал тонкую талию жены, любуясь ее яростью. Хороша всё-таки. Ревнует. Любит. И злиться не из-за тортиков, а из-за невидимой тени Риш, еще бродящей по этому дому.
Весь этот ремонт, перекореженный сад, перекрашенные стены преследуют лишь одну цель — вытравить Риш из его памяти.
— Я на тебе по любви женился, — Берн засмеялся.
На сердце стало легче. Все же любовь упрощает многие вещи. Даже такие сложные, как его жизнь.
— Только со слугами разберись, ифрит знает, что они творят. Нянька крыльцо моет, где такое видано?
Талье виновато поникла, а после почти легла ему на гриль, сладко вжимаясь в бедра.
— Я накажу проверять, кто по дому ходит, — зашептала горячо. — Няньку я твою уволила, а кухарку с собой привезла, и слуг немного поменяла. Этот тощий ваш работник только без дела болтался, а я взяла дельного вея, который в артефакторике понимает, и экономку взяла со стороны. Столичную.
Желание мгновенно схлынуло.
Кого она уволила?
— Погоди, Алье, — Берн резко привстал, и Талье буквально скатилась в него, упав на постель тряпичной куклой. — Ты няньку уволила? И Бира?! Ты хоть понимаешь, что наделала?
Талье, в которой желание причудливо мешалось с гневом, тут же атаковала:
— Конечно, понимаю. Уволила двух бездельников! Старуха вечно ходила по дому и ахала. Не то меняете, не туда лезете, а сама весь день дрыхла в кресле! Это, по-твоему, работница? Это она-то экономка? Как она хозяйство не развалила непонятно. Или этот твой тощий Бир! Сутками таскался по чужим домам. То у одной бабы в постели полежит, у другой позавтракает, то вообще на сутки запьет с приятелями. И глаза! Глаза, как у жабы. Смотрит и говорит, мол, не сомневайтесь, вейра, уволюсь без вопросов, а вы за мной еще побегаете! Только уже за двойную оплату.
Берн едва не взвыл.
О да. Он побегает. И за двойную оплату.
Этот пьющий прогульщик Бир обладал огромным преимуществом перед всеми столичными профессионалами. Он знал южную область вдоль и поперек, непрерывно пополняя сведения обо всём происходящим на Юге. Кто с кем спит, кто что ест, почему развелся и на ком женился, а то и чем хороша в постели молодая невеста. Какие акции куда вложены, чье производство какую прибыль крутит, да куда вкладывает, с кем стоит пить, да как подобраться к несговорчивому сквайру, с которым разругался намедни.
Абсолютно все умещалось в прилизанный голове Бира с жабьими глазами. Десять лет назад его привела Риш, едва ли не шантажом заставив взять его на работу. Да что там! Он первый месяц сам видел в нем забулдыгу, пока тот не нашел подход к старику Вару.
А нянька! То-то она на него, как на червя смотрела. Ибо лишь червь в силу слепоты не ведает, что творится в его доме.
Он хотел тряхнуть Талье. Заорать. Отхлестать по розовым щечкам. Но… в следующем месяце последний прием зелья. Глава Гроц лично выдает ему бутылочку с заветным зельем, пробуждающим дракона. Еще месяц прежде чем он решится укротить жену.
Возможно, он полетит. Поднимется на хрупких пока крыльях в небо, сможет удержаться в синеве свыше жалких пяти минут.
— Нянька всю жизнь при нашей семье, — сказал он тише, чем рассчитывал. — Она меня выкормила, потом моих детей. Она останется в доме.
Талье с неудовольствием вскочила с кровати, откинув за спину блестящую волну волос:
— И что? — спросила раздраженно. — Твои оболтусы уже давно выросли из детских штанишек. Им уже не нянька нужна, а хорошая порка. И что теперь, всю жизнь держать при доме няньку, просто потому что она попы твоей малышне когда-то мыла? Берн, очнись! Пусть идет на все четыре стороны. Мир большой. Ты не обязан её содержать.