После недоуменного молчания вмешался отец.
— В своём ли ты уме, сын? Вархам не отказывают.
— А я откажу, — холодно отрезал Берн, протянул руку. — Или сюда, Дафна.
Он не сразу понял, что схватил пустоту. Дафна шагнула к бабке. На миг в ее взгляде мелькнуло что-то давно забытое, живое и очень теплое и тут же погасло. Она перевела незнакомый стальной взгляд на бабку и уточнила:
— А он не очень старый?
Мать насмешливо улыбнулась:
— Говорю, дуреха, неведомо чем ты его зацепила, но второй сын Вархов молод и очень красив.
Берн растерянно опустил руки.
Его девочка. Его Афи, которую он баловал, задаривал кружевами и лентами, таскал на руках, играл в лошадку и госпожу, ездил для нее за щенком кайрана на другой конец страны. Где она теперь его Афи.…
Его Афи холодная и расчетливая вейра, давно потерянная для семьи.
— А ты не лезь, — уже холоднее бросила мать Берну. — Налазился уже. Идем, Дафна, завтра мы отбудем в столицу и окончательно сговоримся с Вархами.
Оставшись в кабинете один, Берн устало опустился в кресло.
В голове вспыхнуло одно из самых счастливых воспоминаний. Они с Риш и тогда еще совсем маленькими детьми поехали на пикник. В Вальтарте были не приняты пикники. Это же так глупо — сидеть на траве, есть остывшую еду и смотреть на деревья и озеро. А Риш вынудила его сесть и смотреть, и он смотрел, пока грудь не начало печь от невыносимого счастья. Он получил любимую женщину, сильных детей и артефакторику. Он хотел остаться жить внутри этого мгновения.
Но теперь он сидит на полностью разоренном производстве. Его дети разлетелись из гнезда непослушными птичками, а жена исчезла из его жизни, как короткий прекрасный сон.
Ничего не осталось.
Домой он возвращался глубоко за полночь, и тем удивительнее было обнаружить зареванную супругу на крыльце.
Та сидела прямо на каменной кладке в помятом платье и сгорбившись смотрела в темноту.
В груди поднялось привычное раздражение, но Берн так же привычно его подавил. Но имитировать доброту и понимание он тоже не захотел.
— Завтра выезжаем в столицу, — сказал ровно. — Иди выспись. Если устроишь очередную истерику, оставлю тебя дома и уеду один.
Он прошел мимо застывшей Талье и уже открыл дверь, когда услышал:
— Я беременна.
Берн окаменел. В груди обмякло и противно задрожало, словно внутри твердой оболочки он был целиком составлен из желе. Он с трудом остановил себя от желания уточнить, не показалось ли ей. Мало ли.
Он выпустил ручку двери и опустился на каменные ступени рядом с Талье.
— Сделай аборт, жена, — сказал глухо. — Мне не нужно это дитя.
Сердце гулко стучало в груди.
Ещё не все потеряно, еще не все потеряно, еще-не-все-по-те-ря-но — стучало сердце. Он разведется и вернет Риш. Он вновь будет счастлив. Еще не поздно отыграть назад.
Риш ведь.… простит?
Талье повернула к нему белеющее в темноте лицо. Драконье зрение выхватило синеву под глазами, исхудавшие, по-птичьи острые плечики и горе. Такое откровенное, жаркое горе, что Берн все сразу и навсегда понял. Не любила она его никогда. И замуж за него шла не по любви. Он, наверное, совсем идиот, если не увидел этого раньше. С чего бы будущей графине, сидящей на столичном золоте, любить женатого немолодого вейра, у которого даже дракона нет?
— Не могу, — выдавила она, наконец. — Брат мертв, а я так часто использовала темную магию, что есть риск не выносить ребенка. Чудо, что я вообще забеременела. Отец не даст мне выкинуть его.
Берн устало потер виски. Его супруга еще и баловалась темной магией. Как много он о ней не знает?
Хотя, кажется, пора ставить вопрос иначе. Как много он вообще знает о ней?
Все, все разрушено. Его руками разрушено.
Он взглянул на Талье, и увидел чужую скучную женщину, в сфере интересов которой только побрякушки и наряды. С ней же не о чём говорить. С ней и спать не о чем.
— Я хочу развода, — выдавил тихо. — Прости.
Талье равнодушно дернула плечом.
— Все кончено, Берн, для нас обоих. Я поставила на кон свою жизнь, свою честь и свое будущее, и проиграла. Наверное, мы что-то не учли. Или он нас всех надул.
— Кто — он? — без особого интереса уточнил Берн, а Талье засмеялась.
— Он, Берни. Для тебя просто он. Он очень хитрый. С виду просто святоша с ликом отца-дракона, а на деле изворотлив, как распоследняя змея. Я так собой гордилась, зацепила же его, смогла, заставила смотреть на себя одну, пусть обманом, но заставила ведь. И даже не заметила, что драконы нашей семьи попадают в глупые ловушки, позорятся перед императором, а донесения летят в пустоту. Он меня использовал, представляешь? Быстро и грязно. И ведь не упрекнуть. Я сама пришла к нему с недоброй целью. А теперь этот никому ненужный ребенок загнал меня в ловушку.
Она положила руку на живот, бессмысленно глядя в пустоту.
— Если он тебя любит, — с некоторым удивлением выдавил Берн. — Примет и с ребенком. Ты не подумай, я не отказываюсь от ребенка. Если родишь, я его заберу, я только о том, что, если любит, возьмет и так.
Он, наверное, свихнулся. Сидит ночью на ступенях, как простой конюх, и обсуждает с малолетней женой ее прошлого любовника. Еще и советы дает.
Талье истерично расхохоталась, хлопая рукой по колонне.
— Он меня чистой не взял, а теперь и подавно. Теперь, говорят, он приволок из иноземья какую-то девицу без роду, взял её в свой клан, подарил материнский жемчуг и дал свою печать. Видели ее сегодня в его личной карете! Ты вообще понимаешь, что это значит? Он! Хитроумный и расчетливый змей, не желающий девицы ниже, чем принцесса из Ний, приволок неизвестную прелестницу и одаривает ее из личной сокровищницы!
Берн невольно нахмурился. Это кто же так высоко сидит, что желает себе принцессу из Ний и смеет отказывать дочери Гроцев?
Таких немного.… Вархи, Фалаши. Может, Леяш? Хотя нет. Леяш взяли бы Талье с песнями и плясками, и отжали бы у Гроцев приданое втрое превышающее графское состояние. Гроцы бы им еще и должны оказались.
Впрочем, какое ему дело до мотивов Талье и родовитости ее любовника.
Берн пожал плечами, поднялся и констатировал:
— Оставишь ты ребенка или нет, но мы разведемся.
Талье ядовито хмыкнула.
— Да ты совсем дурачок, Берни. Мы никогда не разведемся, моя репутация не выдержит двойного удара. Нету для меня пути назад. Отныне ты будешь меня слушаться, как монах слушается бога: не задавая вопросов и не ставя под сомнения мои требования. Все внутри этого дома, все внутри тебя принадлежит мне.
Она поднялась следом, почти сравнявшись с ним ростом. Сначала обвела рукой дом, сам, а после положила ладонь ему на грудь:
— Здесь стучит наша черная магия, и, если ты будешь упрямиться, я сделаю вот так.
Она сжала руку в кулак, и Берна скрутило от шоковой боли, прострелившей его от головы до пят. Он рухнул на колени, словно кто-то невидимый сделал подсечку.
— Или так.
Талье крутанула кистью, и Берна выгнуло дугой до позвоночного хруста.
— Надеюсь, ты меня понял. С этой секунды живи, как пес ради своей хозяйки. Не вякай, делай все хорошо и по первому требованию, и тогда проживешь долгую жизнь. Под моим каблуком, конечно.
Она брезгливо отряхнула помятое платье, поправила волосы и первой шагнула к двери.
Мысли путались в голове, остаточная боль гуляла по мышцам, но Берн, упрямо вложивший лоб в каменную ступень крыльца, чтобы облегчить боль в позвоночнике, выдавил:
— Я хочу развода.
Талье остановилась на миг, застыла, а после с незнакомой усмешкой вновь крутанула кистью.
Тело прошило новой болью, на этот раз объемной и густой, потекшей по магическим жилам расправленной сталью. Из губ против воли вырвался стон.
Зелье. Чертово гроцевское зелье. Это оно впиталось в магические жилы и сделало его куклой заигравшейся избалованной девчонки двадцати лет от роду. Его, почти сорокалетнего мужика крутит юлой под серебристыми туфельками на точеных ножках.
Когда приступ утих, одна из этих туфелек наступила ему на руку, придавив заодно и прядь волос. Берн даже сумел извернуться, чтобы посмотреть на чудовище, которой взял за себя.
Чудовище выглядело сытым и глянцевым, как ночная роза, что в пику остальным цветам распускается в полночь. Глаза блестят, щеки налились румянцем.
— Ничтожество, — сказала Талье нежно. — Ничтожество из ничтожного клана Кайш, такой же ничтожный, как все, чего касаются твои руки. Если ты не покоришься, я буду делать это с твоими детьми. Они до краев полны черной магии, как ты, как этот дом
— Не будешь, — глухо выдавил Берн. — Дан учится в Академии, а Дафна туда только поступила, оба регулярно проходят глубокий магический контроль. Ты бы не рискнула запустить в них черную магию.
Лицо Талье откровенно исказилось от злобы и сказало ему больше, чем слова. Не было черной магии в детях. Ни капли. Иначе бы у любого здравомыслящего нира возник бы вопрос, где они ее подцепили. А Гроцы не любят подставляться.
— Я хочу раз…
Его выгнуло снова. Протащило по каменным ступеням, выворачивая суставы, выкручивая мышцы. Глаза мучительно распахнулись в темноту.
— Ты будешь меня слушаться! Будешь мне угождать! — шипел чей-то далекий голос, вдалбливаясь в голову.
Перед глазами стояло смеющееся лицо Риш.
Как всё дошло до этого? Почему всё случилось так?
— Я… хочу развода, — выдавил из сухих губ. —Я, ничтожный вейр… из ничтожного Кайш…. брезгую Талье Гроц.
Вспышки боли слились в единую огневую атаку, впиваясь в тело без счета.
Нет, она его не убьет. Не так просто замести следы от убийства черной магией. Он не безродный щенок, чтобы его смерть осталась невидимой. Поэтому он просто будет терпеть, пока Талье не остановится.
Утром его разбудил отвратительный короткий звон. Нянька вышла на крыльцо и выронила таз от неожиданности, увидев своего высокочтимого воспитанника засунутым в терн.
— Мать-драконица, — взвыла было нянька, но Берн выбрался, отодвинул ее и молча поднялся в дом. Осмотрел спальню, с трудом принял ванну и переоделся для поездки. После вернулся вниз.