Мне нужно уехать. Сейчас. Пока мой собственный ребенок не разбил меня, как фарфоровую пастушку в одном из наших шкафов.
Коротко кивнув растерянному сыну, я развернулась и быстрым шагом вернулась к карете. Забралась к щенятам и дала знак вознице, чтобы трогал.
К дому вейры Арнош я добралась буквально за час.
К этому моменту онемение — теперь ощутимое и материальное — добралось от сердца до рук и ног, и из кареты я выбралась как подбитая перепелка. Тяжело переваливаясь и цепляясь руками за дверцу кареты, а после и вовсе бесстыдно повисла на вейре Арнош.
Вейр выглядел ненамного старше меня, хотя ему было под сто пятьдесят лет. Но он был один из самых сильных драконов южной области Вальтарты и рано получил вторую ипостась.
— Вот твари, — зарычал он, подхватывая меня на руки. — Довели нашу девочку! Сальме! Сальме! Иди сюда!
Я разом обмякла, словно из меня вытащили все косточки, и отстраненно наблюдала, как из дома выбежала Сальме и тут же заругалась на прислугу, что они, де, держали меня на пороге, потому я и в обморок свалилась. После ругалась на мужа, которой не так меня держал, и на Берна, которого никогда не любила и валила на него все неприятности в округе.
Меня пронесли в гостевую спальню, обложили подушками и дали выпить отвар, но сознание, как заколдованное, уплывало в темноту. Самым странным в этой ситуации было то, что я никогда в жизни не падала в обморок. У меня была стойкая психика.
— Щенки, — выдавила хрипло.
Кажется это было мое первое слово и последнее слово в этом доме за сегодня.
Сальме перестала суетиться, застыла около меня с мокрым полотенцем в руках, а после рукой махнула:
— Ай, да принесу я твоих собак. Спи только. Спи, а завтра уж поговорим на свежую голову.
5. Крестница
Утро встретило меня холодным рассветом и тонкой полоской стальной сини под набухшими тучами.
С трудом выбравшись из кровати, которые у Сальме все, как под копирку, были мягкими и объемными, словно громадный сквиш, подошла к окну.
Ветер гнул тонкие садовые вишни к земле, а в узорчатые окна летел отрывистый редкий дождь. Небо словно сдерживало злые слезы из последних сил, но те все равно прорывались. Достаточно было лишь глянуть в чернеющую даль, чтобы понять, что это лишь начало долгой бури.
Поежившись, хотя в доме было тепло, я натянула поверх сорочки домашнее платье. Потом неспешно огляделась.
Меня перенесли из гостевой в так называемую мою комнату, где я гостила долгие пятнадцать лет подряд.
Неспешно спустилась в уютный будуар хозяйки дома и ко мне тут же с аханьем бросились горничные, но я отказалась от помощи, расположившись в очередном сквише, прикидывающемся софой. Тот поглотил меня почти до середины тела, и Сальме нашла меня, только когда я помахала ей рукой.
Та внимательно оглядела меня, а после знаком распустила прислугу и самолично заперла дверь. Но села не рядом, а в кресло, как строгий экзаменатор.
И после нескольких минут молчания, я с ужасом поняла, что разговор придется начинать мне.
— Мне придется стеснить вас на несколько дней, — сказала, собрав всю свою непринужденность. — Вы.… ведь уже слышали о произошедшем?
Сальме сурово кивнула.
Она терпеть не могла Кайшев, поскольку первая юная супруга моего свекра была ее подругой. Так что нелюбовь к Берну имела практически наследственную основу.
— В течение пары дней будут готовы документы по разводу и, честно скажу, я видеть никого не могу. Что бы я делала пару этих дней в особняке? Ходила бы по стеночке, а от меня бы шарахались, как от чумной. Как подумаю, что буду жить в одном доме с мужем до юридического развода, плохо становится.
— Мерзкая бескрылая скотина, — жёстко кивнула Сальме. — Уж теперь-то я могу называть вещи своими имена, дорогая. Твой муж — скотина, он просто не мог получиться нормальным у таких родителей. Сколько он тебе оставил?
— Дом в столице и двести тысяч золотом. Половину сразу…
— Никаких половин, — бескомпромиссно перебила Сальме. — И про дом забудь. Все равно не получишь. Когда Кайши узнают, что он тебе наобещал, с ума сойдут от гнева и боли. Они ж за серебряный удавятся.
Да, об этом я тоже думала. Поэтому и говорила про дом на востоке, столичный мне получить не удастся.
Невольно улыбнулась Сальме.
— У меня есть некоторые накопления.… — поймала вопросительный взгляд и призналась. — Тоже около ста тысяч золотых. Даже если я не буду работать, заведу садик, кайранную и мастерскую, и не буду килограммами скупать бархат и золото, смогу безбедно прожить сто лет. А больше мне и не надо. Я не дракон.
— Ты — дракон, — Сальме устало потерла виски. — С чего бы человеку попадать в наш мир? Не видела я ни одной иномирянки, которая прожила бы тихую жизнь, растила детей, спала со скоти.… с бескрылым мужем и умерла с ним в один день. Ну вот куда не глянь, каждая из них то императрица, то герцогиня, то провидица, то с богами на короткой ноге. Вот и ты, может, императрицей станешь.
Ага. И я. Ну а что? Император мужчина видный, триста лет, а все как мальчик по юбкам бегает. Семнадцать наяр завел, одна другой краше, ну так и я не уродина.
Так, что-то не вяжется в идеальной картинке моего будущего…
А, вспомнила.
— Император уже женат, — заметила благочестиво, но Сальме отмахнулась:
— Стала бы я тебе сватать старого греховодника. Я про сына его.
Хотя настроение у меня было еще хуже, чем непогода за окном, я усмехнулась. Сальме была неподражаема, потому мы и поладили.
Что касается императорского сына… Точнее, сыновей, если быть объективной.
Местный бомонд замучился считать императорских детишек, поскольку каждый год кто-то рождался, а кто-то умирал. Семнадцать наяр травили наследников, императрицу, прислугу, доверенных лиц и друг друга, и делали это мастерски. Всякий раз выходило, что виноват несчастный случай, а только погребальные костры в столице жгли все чаще, а лекарь, говорят, умаялся лечить венценосных.
Вейра Арнош высоко сидела, имела связи с императорской семьей, но так шутить было опасно даже для нее.
— В общем, послушай старуху, требуй деньги сразу, иначе не выплатит.
— Не называй себя старухой.
Сальме неприменимо мотнула головой.
— Старуха и есть, и жизненный опыт поболе твоего будет на сто с лишним годков. Слушай умную вейру.
Сальме, мой друг, потеряла дракона тридцать лет назад в схватке с перевертышами. Она осталась жива, но лишенная драконьей регенерации, здоровья и красоты, с каждым годом становилась все больше человеком. Кожа потемнела, потускнели глаза, стала болеть спина и колени, появился лишний вес. Рядом с цветущим крепким мужем она смотрелась его матерью. Но я восхищалась ими. Вейр Арнош, которого, почуяв слабину его супруги, взялись обхаживать местные молоденький вейры, не оставил жену. Взгляда на другую не бросил.
Это ли не любовь?
А я ведь думала, у меня будет также.
И ничего подобного. У меня еще и спина болеть не начала, и пятен возрастных нет, а на выход уже попросили.
— А дети как? Неужто отказались от тебя?
В груди привычно дернулось и затихла невидимая и больше неощутимая боль. А что дети? Семнадцать и шестнадцать лет. Погодки, банда, драконий клин. Маленький пока клин, из двух человек, но уже зубастый и хвостатый, и когти во — в полруки.
— Останутся с отцом, — откинувшись в сквише, закрыла глаза.
Но даже так знала, что Сальме давит взглядом, пытаясь вытащить на белый свет мои простоватые сельские мыслишки.
— А если завтра в мой дом придет Берн, — ее голос ставил тише, глуше. — Встанет на колени и будет просить вернуться, простишь?
Любая нормальная женщина сказала бы «нет», даже та, которая еще как вернется и еще как простит. Возможно, и я бы сказала — вынуждено, спроси меня об этом в кругу титулованных, полезных в артефакторике лиц. Но здесь была только Сальме, и я не стала лгать.
— Не знаю.
Мой долг довести детей до порога магического совершеннолетия, до которого остались считанные годы. Возможно, уже совсем скоро мой сын разбудит своего дракона, а за ним последует и Дафна. В такие дни юные драконы с трудом соображают, ввязываясь в магические поединки, хвалясь силой, ведутся на провокации, вступают в союзы с порченными семьями, купившись на красоту их юных наследников и наследниц.
От падения в бездну их держит либо сила воли, либо родительский жесткий контроль. А чем будет занят в эти дни Берн, гонимый желанием обрести собственного дракона с юной любовницей?
С другой стороны, вернуться, значит принять случившуюся грязь. Причаститься ей. Инициироваться, как подвид самоотверженной страдалицы.
Прямо сейчас, когда мое сердце претерпевало апокалипсис, похожий на бурю за окнами, я не могла мыслить здраво. Не могла принять окончательное решение. Берн, несмотря на видимое благородство, на деле грязно и недостойно выставил меня из собственного дома и из жизни наших детей. Но я-то не готова. Я все еще внутри своей уютной спаленки, внутри артефакторики, внутри своих детей.
Моя страшная архаичная материнская часть жаждет вернуться. Я не могу это отрицать.
— Вот что, — Сальме хлопнула себя по коленях, как заправский конюх после обеденного перерыва, и поднялась. — Нечего голову ломать. Пойдем в мастерскую, авось мозги уйдут в руки. Завтракать, как я понимаю, ты не станешь?
Точно.
Иначе мозги уйдут не в руки, а в унитаз.
Помотала головой и, выбравшись из удушающих объятий софы, потащилась следом за Сальме.
Та шла впереди, высокая, чопорная и немного похожая на недовольную жабу. Время и смерть дракона ее не пощадили.
Как странно складывается жизнь. Когда-то она была для меня всего лишь капризной старухой, к которой я пришла купить испорченный ковер, а теперь стала самым близким другом. Не матерью, но кем-то вроде старшей наставницы или проводницы по странному миру магии.
Мастерскую Сальме построила для меня, поскольку ее дар был далек от артефакторики или зелий. И поставила в подвалах, куда не проникают ни звук, ни зной, где вечная прохлада, темнота и тишь.