А то читала я местные сказки про истинных. Не дай бог хоть одна из них случится с моими детьми.
Дан, наконец, получил должность адъютанта при Ральфаре. И если я хоть немного понимала в академических соревнованиях, получил ее совершенно законно. Да последние месяцы он как-то резко вытянулся, повзрослел и стал еще холоднее. Внешне. И, по-моему, все еще был влюблен в ту самую двенадцатую наяру, которую собственный клан сослал в какой-то монастырь после смерти императора.
Я держала ее судьбу на контроле, но не вмешивалась. Я ждала. Я хотела увидеть, как Дан совершает подвиг ради нее.
Артефакторику Берна я восстановила полностью. После того, как ее официально передали на имя Дана. Я бы и дочери отщипнула долю по справедливости, но она отказалась в ультимативной форме. Вархи были настолько богаты, что при мысли о лишней финансовой ответственности, Дафна начинала заболевать.
За эти пять лет случилось так много всего, что я не успевала насладиться счастливыми моментами, сменявшими друг друга с почти космической скоростью.
Вальтарта вошла в пору своего золотого расцвета. Ральфар стал именно тем императором, которого ждала Вальтарта: строгим, неумолимым, жестким, но справедливым. По стране стихли бунты, а вот контроль черной магии стал жестче, вскрыв немыслимые злоупотребления среди знати. Многие из драконов прибегали к запретной помощи стараясь продлить жизнь или удержать в клане власть, хотя прошли все мыслимые и немыслимые сроки. Прокатилась по двору волна внезапных смертей.
Дискредитация черной магии мне не нравилась, но легализовать ее прямо сейчас не представлялось возможным. Слишком много страшных и неоправданных вещей с её помощью натворил предыдущий император.
А я всё-таки заполучила клан Арнош, но старалась не афишировать при дворе, что покровительствую обезглавленной семье, приберегая ее на будущее.
Смерть Сальме и её супруга лежала на моем сердце тяжелым грузом и иногда я чувствовала себя виноватой за странное, позднее счастье, выпавшее на мою долю. Такое яркое, что я боялась даже думать о нем слишком долго. А вдруг спугну?
Не удержавшись, снова повернулась к окну.
Безобразием за окном руководил Ральфар, которому досталось амплуа злого дракона. С ангельским спокойствием он блокировал сосредоточенные нападки дочери и время от времени скалился в сторону Вила. Последний радостно верещал и бегал по перилам с пластикой воздушного гимнаста. А принц Кассиус, ставший частым гостем в нашем дворце, совершенно неубедительно изображал кого-то из ифритов.
Он, наконец, пошел на поправку, но я не стала бы клясться, что его ждет долгая жизнь.
Император опутал его семью паутиной клятв, и, пользуясь его подчиненным положением, создал врага для Ральфара, чтобы спрятать в его тени Фараца — истинного наследника империи.
Кассиус был действительно умен и сумел найти способ дать понять о своем положении Ральфару во время поединка. Это стоило ему потери глаза и половины крыла. Клятва, даже нарушенная в самой малости, жестоко карала своего носителя.
Мы нашли способ восстановить крыло, но вот глаз вернуть не удалось. Впрочем, в его лице мы заполучили лучшего из дипломатов, и на пару с Фрейзом они проворачивали такие комбинации, что оставалось только замирать в восхищении.
После смерти императора Кассиус поспешно овдовел, а следом при странных обстоятельствах погибли и старшие Гроцы, так что больше некому было контролировать его жизнь. Просто… он пока не знал, что делать со своей свободой. Он все еще крепко дружил с Ральфаром, но временами в их компанию добавлялся Велеберт Гроц. Он был мелковат для них, но, кажется, обоим заменял младшего брата. Его искусство темной магии достигло таких высот, что он обещал стать следующим придворным темным магом.
Когда Лири в очередной раз съездила по розам палкой, я не выдержала, отодвинула тетрадь и вышагнула из окна в сад. Хлопнула в ладони и строго напомнила:
— Вил, Лири, у вас через десять минут урок этикета.
И он вам очень нужен. А то неизвестно, с каким стыдом лет через двадцать я буду выдавать дочь замуж, а сына женить. Надо как-то потщательнее скрывать детские игры своих малышей от чужих глаз. А то у всех драконов позор как позор, а у меня будет на всю империю.
— Ну мам! — тут же заорали близнецы в унисон.
Оба вприпрыжку бросились ко мне и повисли, на руках, как два упитанных яблочка.
Этикет оба ненавидели, хотя ума не приложу почему. У них все всегда получалось, и преподающая им вейра Дашес никогда на них не жаловалась, а напротив хвалила.
Впрочем, нельзя исключать, что эти двое ее запугивали.
Со вздохом я отложила эту мысль в памяти. Надо будет проверить на досуге. А заодно узнать, что они делают с остальными учителями, если те их все время хвалят. Надо было раньше догадаться, что дело нечисто.
Следом на террасу шагнул Ральфар. В серебряных волосах горели солнцем крошки снега, а в глазах искрилось тепло. Он поднял руку, прощаясь с Кассиусом, и повернулся к близнецам.
— Кто дал слово, что не пикнув пойдет на урок? — спросил безжалостно. — Дракон должен держать свое слово.
Малыши подняли на меня расстроенные моськи, и я, не удержавшись, потискала обоих, словно котят. Драконье воспитание подразумевало некоторую жесткость в дисциплине, но…. Я же тискала в детстве Дафну и Дана, и все получилось нормально.
Получив утреннюю порцию поцелуев, близнецы с веселым визгом бросились обратно в сад — убирать реквизит перед началом урока. Лири мчалась налегке, оставив брата далеко позади, а Вил постоянно запинался о фату.
Я закрыла глаза и сдержанно признала:
— Мы их избаловали. Или отец-дракон перепутал тела, наделяя их душами.
После вздрогнула.
Ральфар обнял меня со спину, с ангельским спокойствием разглядывая мелькающую перед его глазами картинку.
— Меня мать первые лет пять наряжала в девичье платье, опасаясь, что кто-то из старших братьев сочтет за благо избавиться от соперника, — сказал бесстрастно. — И ничего, все нормально получилось.
Тут я не могла не согласиться. Ральфар получился каким надо. Оборочки его не испортили.
Он прошелся цепью горячих поцелуев от ключицы до плеча, и я с неслышным вздохом откинула голову, открываясь больше. На несколько секунд я выпала из реальности, разрешая тискать себя, как плюшевую куклу в человеческий рост.
Прошло пять лет, но рядом с Ральфаром было по-прежнему горячо и спокойно. Одновременно. Остро, жарко и по-мужски незыблемо. Я выиграла у судьбы то самое надежное плечо.
— Это я тебя выиграл, — хрипло сказал Ральфар.
Иногда наша связь обострялась от глубокой эмоциональной встряски до чтения элементарных мыслей. Вот как сейчас. Иногда это было настолько хорошо, что я понимала Фараца.
Как он там говорил? Смотреть его глазами, думать его мысли. Течь кровью в его жилах. Распасться на атомы, а после слиться в единое целое. Иногда я ловила отзвук этих мыслей и в Ральфаре.
Быть может, так работала истинная связь? Заставляя бесконечно присваивать любимого человека — день за днем, минуту за минутой.
Это было бесконечно хорошо и немного — самую малость — страшно.
К счастью, такие сложные мысли прочесть было уже нельзя. Мне это было по душе, а вот Ральфара чисто по-драконьи очень волновало. В глубине души он хотел владеть мной полностью.
Иногда это пугало, но и немного льстило.
— О Фараце думаешь?
Ральфар схватил меня в охапку и занес в дом, а после опрокинул меня в одеяла и навис сверху, неотвратимый, как сама судьба. Я еще немного понежилась в кольце его рук, а после осторожно выбралась.
Близнецы уже проснулись, а значит, нам следовало соблюдать бдительность. Возраст у них сейчас такой, что глаз да глаз. Положила руку на грудь, успокаивая разбушевавшуюся драконицу, которая требовала вернуться к Ральфару в постель и поприсваивать его еще немного.
— Я часто о нем думаю, — сказала искренне.
Фарац умер, но его смерть оставила рану. Прошло пять лет, но та кровила, словно ее нанесли лишь вчера.
В империи о мертвом принце говорили неохотно и осторожно, соблюдая невидимый политес. Даже мы с Фалче говорили о ним лишь однажды — на похоронах императрицы, умершей спустя год после смерти Фараца. К тому моменту она свихнулась настолько, что называла меня доченькой, а моего супруга золотцем.
Ральфар спрыгнул с кровати одним слитным скачком, натянул рубашку и, наконец, обернулся ко мне.
— Думаешь, он был безумен? — спросил прямо.
Нет.
С первой секунды рождения до самой смерти Фарац был полностью в здравом уме. Возможно, он был единственным из материнского рода, кого безумие и пальцем не коснулось. Но родители подкармливали его эгоизм до тех пор, пока тот и впрямь не приобрел форму болезни.
Но я этого никогда не скажу.
Я буду лгать. Во благо.
— Конечно.
Я ждала этого вопроса пять лет. Пять я учила себя профессионально лгать своему истинному, истончая истинную связь до состояния шелковой нити.
Мягко спрыгнула рядом, а после почти силой усадила Ральфара в кресло. Настала моя очередь обнимать его за напряженные плечи. Ластиться по-кошачьи, осыпать поцелуями запрокинутое лицо.
Я знаю, он любил Фира. Владел им, как вещью, и все равно любил. Ему еще снились кошмары. Ночь за ночью он убивал собственного брата, и не мог ответить даже самом у себе — какова же мера его собственной вины?
Я взяла лицо Ральфара в чашу ладоней, заставляя смотреть мне в глаза.
— Фарац был болен, — сказала твердо. — Безумен, как императрица и весь его род по матери.
— Да, — сдался Ральфар. — Ты права, Рише.
Он ласково, по-кошачьи закопался носом в мои волосы и крепко-крепко меня обнял.
Эти пять лет.… не были идеальными.
Произошло слишком много всего. Умер глава Варх, и его смерть обставили, как божественное наказание за вмешательство в поединок. Смерть Фараца двор встретил с редким равнодушием, так же как смерть императрицы, последовавшей за сыном с разницей в год.