Люциан Фалаш нашел свою истинную и представил ее ко двору, но обращался с ней так, что у меня волосы вместе с венцом приподнимались.
Альп женился и, кажется, на редкость удачно. А вот Пирре и Вальве продолжали кружить головы драконицам и пару искать даже не собирались.
Дера Верцони я приблизила, назначив одним из трех стряпчих при дворе, а вейру Вайне сделала первой из фрейлин. Она показалась мне на редкость здравомыслящей особой. И даже старика Бая я пристроила личным кайранщиком. Дворец ему по душе не пришелся, а вот с животными он ладил.
Повлиять на судьбу Гроцев я не смогла. Ральфар устранил старших Гроцев без разбирательств, а Талье, скрепя сердце, сослал на дальний Юг. Стыдно признаваться, но я потратила не одну ночь, чтобы уговорить мужа оставить девочку в живых.
Я видела ее один раз перед отправкой на Юг. У меня уже был последний месяц беременности, и мне захотелось выбрать шторы в детскую. Мы с Ральфаром под личиной невидимости шатались по всей столице, заглядывая в лавки, и в одной из них и встретились. Я проходила внутрь, а Талье наоборот, выходила.
— Здесь ступенька, давай я тебя перенесу, — сказал Ральфар и сразу поднял меня на руки, словно я была не беременная, а хрустальная.
Я засмеялась, мазнула взглядом по окаменевшей вейре, прилипшей спиной ко входу в лавку, а уже потом вдруг поняла. Это же Талье.
Потускневшая, серая какая-то, исхудавшая до прозрачности. Неузнаваемая. Судя по отсутствию живота, ребенка она уже родила. Наверное, черная магия давала какие-то преимущества, потому что Талье узнала нас под личинами. Взглянула черными горькими глазами и словно умерла.
Эта встреча была одним из самых неприятных моментов, оставшихся со мной на всю жизнь.
После я слышала, что Берн увез ее с младенцем на Юг и взялся выращивать какие-то лекарственные травы. Наверняка я не знала. Дети бывали у него дважды в год, но я сразу объяснила, что мне о его делах рассказывать не нужно.
Оказывается, я его не простила.
Он был моей семьей, и он меня обидел. И я не хотела его прощать.
Ральфар знал об этом. И, кажется, ревновал. Он видел в моей застарелой обиде угрозу своему благополучию. Глупый. Не понимал, что дело не в любви.
Берн был моим первым другом. Моим защитником, рыцарем, братом. Я давно простила Талье и свекров, и Берта, и даже Фараца. А брата простить не могла.
Ральфар снова мрачно притянул меня к себе. Видит бог, внутри него была встроена тревожная кнопка на мои мысли о Берне.
— Будешь заниматься артефактами? — спросил после поцелуя.
— Нет, — засмеялась расслабленно.
Еще пять лет назад я была вынуждена собрать все артефакты, сделанные моими руками, чтобы сложить в сокровищницу. Они были опасны. Но, конечно, вернуть их в полном объеме не удалось. Что-то было утеряно, что-то продано в Ний, еще гулял по столице самый первый, сделанный моими руками Маленький поцелуй, скрепляя узами истинных совершенно разных людей: вея и вейру, дракона и человека, прачку и герцогского сына… Но выследить артефакт Ральфару пока не удалось.
Но делать артефакты я не перестала, просто.… Просто теперь я осознавала их ценность. Была осторожна, тщательно выбирала сосуд и все еще видела кошмары, в которых Вилиам Варх умирал от моих рук.
— Сегодня у меня так называемая бумажная работа, — я кивнула на раскрытую тетрадь, и Ральфар как-то особенно горько вздохнул.
Эта бумажная работа донимала и его самого.
Мы обменялись взглядами людей, которые хотели прогулять сегодняшний напряженный день, но увы. Я готовилась к сегодняшней работе не один день.
Настал час, когда мои знания должны были лечь на полку рядом с той самой тетрадью в сокровищнице Таш. Интуитивно я знала, что достигла предела в своем искусстве.
Впервые за эти пять лет мы с Ральфаром не разошлись по кабинетам, а сели за работу в спальне. Ральфар прямо в кровати, обложившись бумагами по самые уши и вооруженный пером, и время от времени загадочно на меня поглядывавший. А я за нежно любимое бюро.
Придвинула брошенную тетрадь обратно и несколько секунд смотрела на чистый лист, собираясь с мыслями.
А после занесла зачарованную ручку и вывела первую фразу:
«Моё имя тебе ни о чем не скажет, поэтому считай, что с тобой говорит вечность.…»
Эпилог 2
Видика в этом году удалась на славу. Горцейка от драконьего жара тоже росла хорошо, а вот лаванда, скрещенная с диким шалфеем, никуда не годилась, хотя Берн не терял надежды.
Смешно, но именно заметки Риш о садовых и диких травах помогли ему начать маленький лекарственный бизнес. То есть, сначала маленький, а теперь уже большой. Достаточно большой, чтобы выкупить кусок земли под поместье на Юге, отстроить дом и обставить его, взять прислугу и экономку.
Он смирился и начал жить заново. Не по любви и не по охоте.
Он просто жил. Сначала пятиминутками, чтобы не сдохнуть от горя, после сутками, чтобы не сойти с ума. Забивал свое расписание от пяти утра до двенадцати ночи, чтобы голова не смела думать ни о чем, кроме работы, а ночь казалась черной дырой без снов.
Тогда жить было можно.
Из сада донесся детский смех и веселый лепет старой няньки. Она обожала его маленькую дочь и все время баловала.
— А кто у нас тут так хорошо рисует? Какой высокий талант!
Нянька скакала около его пятилетней дочери и пыталась одновременно её накормить и вытереть разрисованную мордашку. На тонком холсте переливались какие-то нити, полоски, ленточки и зигзаги, нарисованные его дочерью.
В прошлом году он ездил в столицу. Дафна сказала, что мать желает познакомиться с малышкой. У него сердце рухнуло куда-то в желудок. Он достал из изрядно оскудевшей сокровищницы камзол из былых времен, расшитый золотой нитью, велел освежить подбитый шелком плащ и собрав жену с дочерью поехал в тот же день.
Его не приняли.
По оговоркам Дана он понял, что мерзкое Солнце всея империи устроил безобразный скандал супруге и даже заперся в ванной комнате. И вроде как собирался там жить вечно, раз жена принимает в своем доме бывших и никому не нужных мужчин. Угроза была нешуточной, поскольку мерзкий змей набрал с собой бутербродов.
Дафна сказала, что они просто дураки, и у них в разгаре очередной медовый год, и очень смеялась над этим случаем.
Берн не смеялся. Он-то знал, что Риш свободно принимает в гостиной Фрейза и еще с десяток дракониров, которые еще в Академии смотрели на нее, как на кремовое пирожное. А еще вызвала с Юга их бывшего садовника и хитреца Бира, и даже сумела добыть им статус драдеров, чтобы оправдать их присутствие во дворце.
Она как-то примирила их с Ральфаром и сумела пристроить в свою жизнь, а пристроить его — не захотела.
Но дочь с нянькой приняла. Нянька потом долго плакала, а после велела ему молиться на бывшую супругу, как на святую.
— Сказывала, дочь твою примет, как фрейлину, когда той исполниться шестнадцать, устроит ей место в Академии и похлопочет о женской судьбе.
— Что еще сказывала? — тут же вцепился в неё Берн.
Как выглядела, что говорила, улыбалась ли? Была ли счастлива?
Выглядела, что богиня на рассвете. Вся золотом переливалась. Личико, что у сказочной красавицы, глаза сияют. Муж на нее не налюбуется, все так и норовит ее около себя держать, как привязанную.
Говорит ласково. Дочь вот его хвалила и даже помогла нарисовать ей один из рисунков. Талант развивать велела.
— Обо мне говорила? — не удержался, спросил.
В груди рассыпалось мелкой гадкой дрожью, да и нянька посмотрела с той доводящей до бешенства жалостью, от которой сердце болит, как простреленное:
— Не говорила, мальчик мой. Ни слова. Уж забудь ты ее. Потеряная она для тебя.
Он уехал, чтобы еще год жить недостижимой близостью Риш. Не спать ночей. Воображать ее рядом. Идти по чертовым лавандовым холмам, всем биополем ощущая её близость, ловить отблеск ее платья за поворотом в торговом городке, слышать ее смех в пустых коридорах поместья.
Сливать свою жажду, горечь и любовь с Талье, закрывая ладонью рот, чтобы та не испортила неосторожным стоном иллюзию этой близости.
В обмен он тоже старался быть.… тихим. Кто знает, кого видела в нем ночами Талье. Может, этого мерзкого змея, укравшего у него жену.
Что-то она поняла после смерти родителей.
Ненавидеть Риш она не перестала. Не перестала любить Его Величество. Но что-то все-таки поняла. Что-то очень свое.
Смешно, но Талье оказалась хорошей матерью. Спокойной и на удивление терпеливой. Даже отказалась от гувернантки, почти полностью взяв ее обучение на себя.
Берн следил за ней почти два года, не вмешиваясь в ее ночные истерики, кошмары и скандалы с прислугой из-за пустяков. Просто пережидал нервный срыв, а после педантично исправлял за ней ошибки. Мирил прислугу, откупался от соседей травками, приглашал на чаепития местных баронов и торгашей.
А потом начал ее учить. Через те же истерики. Вести дом, считать расходы по старинке, на счетах и бумаге, делать учет в магическом архиве, учить какая трава, как называется, и какой любит уход. Где растет шалфей, какую прикормку дают видике и веселой гром-траве, какое соседство благоприятно, а какое вредит. С тем же терпением и настойчивостью, с которым сама Талье обучала дочь.
Он не вечен. Однажды он умрет и освободит Талье, и та должна быть в состоянии позаботится о делах, а не жить милостыней от его великодушных детей.
Дан и Дафна её не простили, но испытывали к ней что-то вроде брезгливой жалости. В свой последний приезд Дафна даже привезла ей дорогой плед и платье из редкого шелка, хотя до того дня ей и слова не сказала. Ходила и смотрела сквозь, как на дырку в заборе.
Жить было можно.
Его быт стал проще и одновременно богаче. Дети, наконец, перестали его избегать. Приезжали каждый сезон на неделю погостить, возили сундуками подарки и переводили на его счет круглую сумму, от которой Берн, к своему стыду, не отказывался. У него дочь, а он не молод и подпорчен черной магией. Да и Талье все никак не выправится от магии, которой ее искалечили родители. Кто знает, в каких обстоятельствах окажется его младшая дочь, если с ними что-то случится.