Все было готово для ритуала, который собрался проводить теург Джаспер Дрейкорн.
Я не раздумывала ни секунды: увернулась от хозяина, когда он попытался удержать меня, бросилась к алтарю, как коршун. Подхватила тяжелое, мягкое тельце альфина, прижала одной рукой к груди, в другую схватила позолоченный нож и направила острие на Кассиуса, который рванулся было ко мне, но застыл на месте, переводя полный изумления взгляд с блестящего лезвия на мое лицо.
— Свихнулась? Что ты делаешь? — проговорил он свистящим шепотом. — Свечи уже зажжены и знаки начертаны; Джаспер должен завершить ритуал. Положи зверя на место и отойди прочь, слышишь?
Он угрожающе дернулся ко мне, я отскочила и махнула ножом.
— Катись во тьму, Кассиус, — выпалила я не задумываясь, с отвращением слыша в собственном голосе истерические нотки. — Только сунься: распишу щеки розами, вот увидишь!
Жизнь в доходном доме госпожи Резалинды не прошла даром; многого я там наслушалась от непутевых постояльцев — гулящих девиц, отставных матросов и бродячих торговцев, и теперь лихие слова сами лезли на язык. Голова шла кругом от волнения, страха и отвращения.
Господин Дрейкорн стоял неподвижно; лицо его пряталось в тени, разобрать застывшее на нем выражение было невозможно, и от этого становилось еще страшнее.
Тем временем Кассиус опомнился, подскочил сбоку и ударил ребром ладони по руке, в которой я неловко сжимала оружие. Нож отлетел и, гулко брякнув о камень, потерялся в черноте у стены. От боли я затрясла кистью; нахлынул гнев, и когда Кассиус оказался рядом, я сжала кулак и изо всех сил ударила его в солнечное сплетение.
Такого управляющий не ожидал — согнулся, принялся хватать ртом воздух.
— Вот дрянная девчонка! — наконец выговорил он в сердцах, кое-как выпрямляясь и держась за живот. — Тебе конец, понимаешь?
Все я понимала, и понятия не имела, что делать дальше.
— Джаспер! — крикнул Кассиус в сердцах. — Разберись с ней сам. С меня хватит.
Хозяин выступил из теней, приблизился медленно и неотвратимо. Посмотреть на него я боялась; понимала, что дать ему отпор, как Кассиусу, не смогу — куда мне тягаться с теургом, который навис надо мной, как скала!
Кассиус сделал еще одну попытку схватить за руку, вывернуть, и отобрать альфина, но Дрейкорн остановил его:
— Оставь, Кассиус. Я сам поговорю с ней. Лучше найди и принеси нож, он сейчас понадобится.
Хозяин подошел вплотную: я замерла. Как ни странно, он не выглядел злым или раздраженным, смотрел на меня с любопытством и толикой жалости.
— Вот я болван, — произнес наконец. — Должен был это предвидеть. Совсем забыл, что имею дело не со столичной барышней.
В низком голосе кипел гнев, и я поняла, что спокойствие его было обманчивым; сейчас мне придется туго. Зажмурилась и напряглась.
Теург взял меня за плечи и довольно ощутимо тряхнул; мои зубы лязгнули, одурманенный альфин в руках задергался и заворчал.
— Ты соображаешь, что творишь? Это всего лишь животное, Камилла. Или ты предпочитаешь, чтобы я принес человеческую жертву? Хочешь лечь на алтарь вместо него?
Я молчала, ноги дрожали и подгибались. Я боялась, что сейчас он ударит меня, но господин Дрейкорн продолжал говорить. Голос его стал спокойнее и даже мягче, сильные руки на плечах больше не причиняли боль:
— Обещаю, что альфин останется в живых. Прольет немного крови, потеряет немало сил, и только. Положи его на алтарь и отойди.
— Так я вам и поверила, — услышала я свой срывающийся голос. — Я не буду спокойно смотреть, как творится жестокость.
— Иногда бывает необходимо пойти на малую жестокость, чтобы избежать… большой и страшной угрозы, Камилла, — медленно выговорил хозяин, тщательно подбирая слова. — Ты понятия не имеешь, что стоит на кону.
Внезапно я успокоилась. Шестым чувством поняла, что господин Дрейкорн никогда не причинит мне боль — по крайней мере, физическую.
Я выпрямилась, заглянула ему в глаза — невольно поежилась от увиденного — и твердо произнесла:
— Я знаю, что жестокость стала частью жизни людей… Превратилась в обыденность, вошла в привычку. Вы не видите ее, не обращаете на нее внимания. Но это не значит, что с ней нужно мириться, господин Дрейкорн. Неважно, к какой цели вы идете. Жестокость все равно останется жестокостью.
Хозяин внезапно отпустил меня, крепко потер квадратный подбородок, вздохнул и отступил.
— Судьба этого зверя решена, так или иначе. Представляешь, что произойдет дальше? Из-за твоего каприза сегодняшняя вылазка окажется пустой тратой времени. Мы вернемся назад, я немедленно отправлю тебя обратно в твою чертову общину, найду другого помощника, который сможет видеть знаки, приду сюда опять и проведу ритуал, как полагается.
Я молчала. Все безнадежно и бессмысленно. Он назвал мой порыв капризом! «У теургов руки по локоть в крови». Что ему жизнь маленького зверя или деревенской девчонки!
— Вижу, слушать меня ты не хочешь. Убирайся на скамью и сиди тише воды, ниже травы, пока не позову, глупая, упрямая сектантка. Посмотрю, что можно сделать.
Подошел Кассиус и подал теургу нож; тот раздраженно выхватил его и бросил на алтарь; затем повел управляющего к кругу, в котором бушевали демонические тени, и принялся что-то обсуждать.
Я медленно отошла к скамье и опустила на нее альфина, рухнула рядом сама. Ноги не держали, в голове было пусто. Оцепенев, я наблюдала, как демоны покинули саркофаг, приблизились к краю сдерживающего круга и замерли. Казалось, они смотрели прямо на меня.
Внезапно почувствовала на ладони липкую влагу. Опустила глаза — рука мокрая от крови. Я порезалась ритуальным ножом. Встала, чтобы не закапать кровью одежду — тени пришли в движение, заволновались.
Сердце сжало подозрение — демоны чуют мою кровь, они хотят получить ее! Стало противно. Господин Дрейкорн и Кассиус не видели теней и не заметили того, что происходило. Они вглядывались в книги подле саркофага и искали способ достать их, не вызывая гнева призрачных стражей.
Я прошлась вдоль скамьи в поисках платка или шарфа, чтобы перевязать руку. Возле жертвенного стола заметила кусок ткани, в которую был завернут альфин, когда находился в сумке Кассиуса. Сойдет.
К жертвенному столу приблизилась с неохотой. В кроваво-красных сумерках темная глыба выглядела мрачно и жутко. По какой-то непонятной причине черный мрамор не отражал огни ритуальных свеч; он словно поглощал любой свет, и с такой же охотой был готов поглотить кровь жертвы. Начертанная белым мелом незамкнутая семиконечная звезда на поверхности стола казалась уродливой пастью. Дым благовоний пах тошнотворно-сладко; он поднимался ровными нитями от двух плоских медных емкостей неправильной формы, до отвращения напоминавших рассеченные надвое сердца.
Я вспомнила, что по какой-то неведомой причине господин Дрейкорн не выносил зеркал и дыма; видимо, для проведения ритуала ему волей-неволей приходилось преодолевать свой страх.
Некая странность привлекла мое внимание: показалось, что ровные дымовые нити зашевелились, скрутились, как будто их потревожил сильный сквозняк. Откуда было здесь взяться сквозняку? Спертый воздух склепа оставался неподвижен.
И тут произошло необъяснимое: струйки дыма от двух горелок потянулись друг к другу, закрутились в спираль, на миг расгтлылысь клочьями и тут же слепили неясный образ: лицо со смутно знакомыми чертами, прозрачное и белесое.
Я замерла, не в силах пошевелиться; в глазах словно рассыпался сноп искр, уши заложило от пронзительного звона, который слышала только я. Внезапно увидела себя чужими глазами, со стороны: небольшая фигурка утопает в длинном, не по размеру, свитере, рука отведена в сторону, с ладони капает кровь.
В голове зазвучал вкрадчивый, мягкий голос. Ласково и немного укоризненно он произнес, странно выговаривая слова:
— Вот и пришла отроковица. Здравствуй, милая! Прошу, ответь мне.
Впав в ступор, я молчала. Происходящее казалось совершенно нереальным. Что это было? Проделки демонов? Но демонам неведом язык людей; теурги общаются с ними иначе, посредством образов, которые рождают у себя в голове. Демоны не имеют материального тела, а соткавшееся из дыма лицо казалось вполне осязаемым, хоть и призрачно-невесомым, как образовавшие его клочья дыма. В один миг показалось, что я узнаю в нем неприятные черты старейшины Уго; в другой миг увидела высокий лоб с залысинами, как у отца; тут же дым слепился иначе, и я различила обрюзгшие щеки госпожи Резалинды.
Тем временем явившийся мне дух настаивал:
— Прошу, умоляю, ответь мне, милая. Я помогу тебе. Ты поможешь мне.
И я не устояла. Тихо, не почти не размыкая губ, произнесла:
— Ты кто?
Чувствовала я себя престранно: как можно отвечать собеседнику, чей голос рождается у тебя в голове сам по себе?
В сердце отозвалась волна чужого горячего удовольствия — призрак ликовал, получив ответ. На мой же вопрос отвечать он не собирался.
— Славная, славная отроковица! Маленький, послушный, добрый человек. Посмотрим, на что ты сгодишься. Сделай одолжение, будь так мила? Прошу, напои моих неразумных детей.
Ответить на эти странные слова я не смогла — ни отказом, ни согласием, потому что лишилась возможности решать. Звон в голове усилился, сминая волю.
Пришел странный порыв — я должна подойти к жертвенному столу. Протянуть ладонь над семиконечной звездой. Замереть и покориться. Я осознавала, что желание это возникло не само по себе; дымный призрак ласково, но твердо заставлял поступить именно так, уверял, что это и есть мое истинное предназначение и истинная награда.
Я попыталась бороться. «Не буду этого делать», — твердо возразила я бестелесному голосу, который теперь шептал в голове неясные слова. Голос замолчал; давление чужой воли немедленно усилилось.
Словно во сне, я подошла к жертвенному столу. Демоны метнулись следом по границе круга, замерли в ожидании и предвкушении.
Против воли я вытянула руку, расположила ее прямо над незамкнутой семиконечной звездой, начертанной мелом на мраморной поверхности, и сжала пальцы. Капли крови упали в самый центр, запузырились и зашипели, как тогда, на корне в подвале особняка.