Господин Дрейкорн поднял ладонь и неспеша провел перед лицом старейшины, как по невидимому стеклу; Уго отшатнулся, осклабился, но тут же замер. Замерла и я: неопрятные длинные волосы Уго зашевелились, словно от порыва ветра, все сильнее и сильнее; и вот он уже стоял, точно под ураганом — хлопали полы сорочки, глаза заслезились, борода разделилась надвое и облепила жилистую шею. Больше ничего не происходило, но старейшина не смел пошевелиться; его губы беззвучно шептали защитные молитвы, но магический шквал заставлял его задыхаться и глотать воздух.
На кончиках пальцев господина Дрейкорна мелькнули голубые искры и тут же пропали; удивительный ветер, поразивший старейшину и никого больше, начал стихать. Хозяин плавно опустил ладонь, тут же молниеносно перехватил дуло и сильно дернул. Ружье полетело в угол, Уго едва не упал. Тут же раздался противный звук удара плоти о плоть; старейшина пьяно попятился к стене. Захрипел, как удавленник, из кривого носа потекла кровь.
— Образцовый хук, Джаспер, — с удовольствием отметил Кассиус из-за плеча Освальда, который весь как-то сжался и обмяк, — хорош и без магических фокусов.
Старейшина не унимался.
— Освальд! — воззвал он, сплевывая красную жижу, — приведи собак, быстро!
— Да, приведи собак, — равнодушно проговорил господин Дрейкорн, — посмотришь, как животные реагируют на теургов. Но довольно; пора идти.
Не обращая внимания на старейшину и его сына, он приблизился ко мне. Я поднялась и стояла, пытаясь кое-как прикрыться разорванной сорочкой. Ужасно хотелось броситься к господину Дрейкорну на шею, но в то же время было мучительно стыдно предстать перед ним в таком жалком, неприглядном виде.
Хозяин молча снял пальто и накинул на меня.
— Камилла, — произнес он тихо — в голосе клокотала ярость, — Что он с тобой сделал? Он не…?
— Все в порядке, — проговорила я задыхаясь, — вы пришли вовремя.
Господин Дрейкорн тут же успокоился и стал самим собой.
— Что ты за сокровище такое, Камилла, — проговорил с досадой, — что весь мир на тебя охотится? Один выход — приковать к себе кандалами, чтобы всегда была на виду и не лезла в гущу неприятностей. Ничему не учишься. Зачем отправилась с ним? Почему не дождалась меня, не предупредила? Это какой надо быть дурочкой, чтобы…
Я пробормотала дрожащим от счастья голосом:
— Я так рада вам, господин Дрейкорн, что готова слушать несправедливый выговор часами.
Он замолчал и вздохнул.
— Идем.
— Ты вторгся в частный дом, теург, — прошипел старейшина, плюясь от злобы,
— тебе это с рук не сойдет.
— Похищение и попытка насилия караются жертвенным алтарем, Уго. У меня есть связи в высшем судебном триумвирате; я добьюсь, чтобы привести приговор в исполнение доверили мне. С редким удовольствием возьмусь за ритуальный нож.
Старейшина сдавленно зарычал и осекся. Я заволновалась, схватила хозяина за руку, привстала на цыпочки и горячо зашептала:
— Джаспер, прошу, не надо! Не стоит из-за него…
Он словно не слышал. Мягко поддержал за руку и повел вниз.
Ноги дрожали, я путалась в полах тяжелого черного пальто и чуть не упала на лестнице. Господин Дрейкорн наклонился, словно хотел подхватить на руки; я встрепенулась, выпрямилась из последних сил и выровняла шаг.
— Как вы поняли, что мне нужна помощь и куда я делать?
— Благодари свою закадычную подружку, безумную Крессиду. Она увидела, как этот тип тебя уводит, и послала в город слугу, чтобы найти меня. Как только вернулся, услышал альфина; он поднял такой шум в виварии, что было слышно снаружи. Бился, кричал и плакал. Альфины чувствуют неладное, а ты ни за что не бросила бы его. Горничная рассказала остальное, вот мы и помчались сюда.
Он помолчал; затем добавил:
— Очень боялся, что не успеем.
Улица была полна зевак — стояли в отдалении, перешептывались, но подойти не смели.
Подошли к коттеджу, где когда-то жили мы с отцом. Дверь оказалась запертой снаружи. Замок ломать не пришлось: неловко, боком, из толпы выскользнула вторая жена старейшины — беременная, неуклюжая — протянула ключ и поковыляла прочь.
Господин Дрейкорн отомкнул дверь.
— Камилла! Меня заперли здесь, я не мог…
Тяжело дыша, громко стуча костылем вышел отец. Глаза под морщинистыми веками беспокойно перебегали с меня на моего спутника.
Мужчины смерили друг друга нехорошими взглядами. Я знала, что хозяин производил впечатление человека жесткого, властного и неуступчивого, а в дурном настроении выглядел невыносимо надменным; отцу господа подобного склада были как кость в горле, он начинал хорохориться, задираться и язвить. По тому, как отец крепче перехватил костыль и выпятил подбородок я поняла, что перенесенные испытания мало повлияли на его характер.
Отец не до конца понял роль господина Дрейкорна в недавних событиях и собирался внести ясность в своей обычной манере. У господина Дрейкорна лицо окаменело, глаза прищурились. В памяти всплыли все нелестные слова, которыми в прошлом он не раз отзывался о моем отце; считал его эгоистом и некудышным родителем. Назревал неприятный разговор. Отцу вот-вот предстояло пережить унижение, от этой мысли стало тревожно и стыдно.
Я встрепенулась, намереваясь вмешаться; господин Дрейкорн заметил движение. Что-то он прочел на моем лице, потому что лоб его разгладился, взгляд смягчился; он спокойно склонил голову и, почти не делая над собой усилия, произнес вполне почтительным тоном:
— Вы фельдшер, господин Изидор, и лучше знаете, как помочь вашей дочери. Камилле немало досталось. Ей нужен сон, еда, уход и компания близкого, любящего человека. Теперь вы в безопасности и беспокоиться не о чем. Сейчас я ухожу — мы с моим спутником разместимся на постоялом дворе в Олхейме. Вечером уедем и заберем Камиллу с собой. Всего хорошего.
С этими словами повернулся и вышел. Затопили облегчение и благодарность; чтобы не огорчать меня неприятной сценой, хозяин усмирил свой нрав.
Отец стукнул костылем о пол и неловко произнес:
— Кхм, кажется, господин Дрейкорн порядочный человек, даром что теург.
Затем, спохватившись, обнял, втянул со всхлипом воздух; тут же выпустил из объятий, усадил на продавленную кровать, и со всей скоростью, которая позволяла больная нога, сходил к столу и принес чашку подогретого молока с медом.
Я кивнула — на слова сил уже не осталось. Как только опустошила и отставила чашку, упала на подушку и забылась сном.
Проснулась на следующий день около полудня. Болела голова, ныло разгоряченное тело, все еще укутанное в пальто хозяина. Мне было приятно чувствовать на плечах тяжесть принадлежащей ему вещи, и я с удовольствием потерлась щекой о шершавую черную ткань и втянула едва заметный аромат муската и гвоздики. Под пальто не было ничего, кроме сорочки, изодранной похотливыми руками старейшины; от воспоминаний передернуло. К счастью, возле кровати кто-то оставил традиционное платье, шаль и даже чепец.
Вышел отец, кивнул на одежду:
— Приходила твоя подруга Кендра. Вот, принесла наряд на первое время.
Затем сел рядом на кровать и сунул в руки тарелку с жидкой овсянкой.
Пока я ела, отец гладил меня по спине и молчал. Ему не терпелось приступить к расспросам, и я не стала томить его. Рассказала, как в столицу явился Освальд и обманом заставил приехать. О случившимся в доме старейшины поведала в общих чертах — не хотела тревожить.
Отец же рассказал, что последние недели старейшина устроил ему невыносимую жизнь. Пользуясь влиянием в округе, подговорил лавочников не отпускать продукты; настроил против него горожан и заставил хозяйку отказать в жилье. Затем явился и принялся лить мед; признал, что погорячился, каялся, что был низок и злопамятен, а после заявил, что ждет моего возвращения в общину со дня на день. Уверял, что я прислала ему письмо, просила принять обратно. В конце концов обманом перевез отца в коттедж, запер и приставил псов для охраны.
Затем отец перешел к расспросам о моей жизни в столице. И вновь я не стала волновать его. О прошлых страданиях умолчала; исправить все равно ничего было нельзя. Горячо хвалила господина Дрейкорна, рассказывала, как мне повезло оказаться в его доме.
Тревога постепенно уходила с лица отца; он лучился, жадно расспрашивал о том, что я успела повидать в Аэдисе, затем пустился в воспоминания. В столице отец провел лучшие годы своей жизни, и память о них оставалось светлой, хотя и окрашенной горечью утраты. Не могла я мучить отца откровениями о неприглядных сторонах столичной жизни, поэтому только вздыхала украдкой; знаю, господин Дрейкорн был бы мной недоволен.
Я огляделась и с тяжелым сердцем признала, что родной дом больше таковым не был. Когда отца изгнали из общины, а я уехала следом, в коттедже обосновалась Джейма, первая жена старейшины. Дом она приспособила для хранения свиных шкур, которые выделывала на продажу. В комнатах стояли рамы с натянутыми лоскутами кожи, валялись обрезки и мусор, уксусный запах дубильных веществ разъедал ноздри. По углам пыль и грязь, от моих картин и безделушек ничего не осталось. Запустение и уныние в комнатах поселило уныние и в сердце.
— Я сегодня поговорил кое с кем из послушников, — поведал отец с видом таинственным и злорадным, — в общине ходят слухи — совет старейшин решил, что Уго недостоин носить звание «просветленного». Поговаривают об изгнании. Не знаю, решатся ли они в конце концов, но прежнего доверия к нему нет.
Внизу раздался стук; отец спустился открыть дверь, но вскоре вернулся.
— Теург спрашивал о твоем самочувствии. Заходить не стал, сказал, отправится посмотреть общинный дом собраний, — в голосе отца слышались недоумение и настороженность.
Я удивилась; что могло понадобиться хозяину в этом неприглядном строении?
Поднялась с кровати, переоделась, а затем отправилась на розыски, захватив пальто хозяина.
Господин Дрейкорн не успел уйти далеко; стоял у ворот и разглядывал соседские дома. Я робко приблизилась и вручила пальто. Он кивнул, накинул одеяние на плечи.