сгустками. Противник был рядом, смело приблизился и дразнил. Ненависть усилилась стократ, и направлена она была не только на существо, явившееся из другого мира, чтобы уничтожить мой собственный, но и на человека, с которым оно было связано.
Джаспер вздрогнул и сел; теперь дыхание его было прерывистым, на висках выступила испарина. Широкая ладонь смяла и рванула ворот рубашки. Затем Джаспер опустил руки, стиснул кулаки и настойчиво прошептал неясные слова; кокон тьмы медленно расплелся на мириады отдельных нитей и неохотно растаял.
Джаспер встал, сделал несколько шагов и рухнул в кресло. Откинулся на спинку, крепко потер лоб, вздохнул и закрыл глаза. Напряжение на его лице сменилось тяжелой грустью. Он сидел неподвижно, но постепенно его черты смягчились. Вновь что-то прошептал, но уже без гнева; кивнул, словно соглашаясь с самим собой, на губах появилась уверенная улыбка.
Но ненависть не уходила. Я боролась с ней, пыталась по капле выдавить присутствие существа, которое словно срослось со мной, сдавило грудь тяжелыми деревянными объятиями. Мало-помалу удалось взять верх: чужие глаза начали слепнуть один за одним, образ спальни померк. Щека почувствовала влажную ткань подушки, ноздри втянули привычный аромат лаванды и мебельного воска. Я кое-как отбросила одеяло и села, задыхаясь. Отголоски нечеловеческой злобы сдавливали горло. Подчиняться чужой воле и переживать навязанные чувства оказалось невыносимо страшно. Неужели то же самое испытывал Джаспера, когда к нему являлся его жестокий незримый покровитель? Дерево Ирминсул, которое, как я теперь убедилась, было тесно связано со мной, оказалось ничуть не милосерднее.
Вскочила, бросилась к окну и распахнула тяжелую дубовую раму. В комнату ворвался ледяной воздух. Я подставила ему лицо и стояла, пока не онемела кожа.
Несмотря на беспокойную ночь, утром встала с ясной головой. Долго размышляла о том, что привиделось. Следовало поговорить с Джаспером, но при одной мысли о встрече с ним грудь сжимали ледяные тиски. Моя отвергнутая любовь превратилась в глубокую печаль, которая словно едкой кислотой разъедала душу. Тогда я стала думать о случившимся отстраненно, словно все происходило не со мной. Это не мое сердце разбито. Это какая-то другая глупая девушка призналась Джасперу в ненужной ему любви. Та девушка не имеет ко мне никакого отношения. Сегодня я другой человек, с другими заботами и устремлениями. Я успокоилась и оставалась холодной и безучастной ровно до того момента, когда подошла к дверям кабинета и услышала голос Джаспера. Он беседовал с управляющем и даже засмеялся в ответ на шутку.
Сердце совершило кульбит, ноги стали ватными и сами собой понесли прочь.
Я сбежала в нежилое восточное крыло и пару часов в смятении бродила по пыльным коридорам, пока хозяин не явился искать потерявшуюся помощницу. Он хлопал дверями и звал меня. Его оклики — сначала спокойные, потом сердитые, затем умоляющие — заставляли меня корчиться от стыда. Я малодушно не откликнулась, ускользнула через лестницу для прислуги на кухню, и сидела там до обеда, пока не узнала от кухарки, что хозяин уехал.
Я привыкла считать себя храброй. Оказалось, зря. Одно дело — смотреть в лицо опасности, совсем другое — в лицо мужчине, который в ответ на признание в любви оттолкнул тебя и назвал твои чувства глупостью.
Нехотя побрела в библиотеку. В доме было тихо, и тишина звучала, как красноречивое молчание недовольного человека. На столе в своей каморке нашла пять тонких пожелтевших листов — последние страницы дневника инквизитора — и записку: «Не прячься. Нужно поговорить».
Принялась за работу, но надоевшие слезы опять потекли по щекам, усыпали страницу, и чернила расплылись. Взять себя в руки удалось лишь два испорченных листа спустя.
В текст старалась не вчитываться, хотя уже достаточно владела староимперским, чтобы понять, о чем шла речь. Шла она о вещах столь неприятных, что перо мое не раз дрогнуло.
Инквизитор скрупулезно описывал детали ритуала слияния с демоном: нужное расположение светил на небосклоне, особенности вхождения в транс, состав благовоний. Предпочтительные пути умерщвления жертв: нож, огонь, либо медленное удушение. Точки вхождения лезвия в тело. Способ разведения жертвенного костра. Символы на платке для удушения. Формула вызова, длинная и непонятная.
Я переписала последние слова, но перо еще долго парило над бумагой: я не решалась поставить точку. Точка означала не просто конец документа — конец целого периода моей жизни. Завершена работа, ради которой меня оставили в «Доме- у-Древа». Лорду-архивариусу Джасперу Дрейкорну помощница больше не требовалась.
Последнюю страницу украшал сложный, искусно выписанный орнамент. Поколебавшись, взялась копировать и его. Теперь не узнать, зачем инквизитор Аурелиус решил поместить его на страницу. Возможно, как и я, бездумно разрисовывал бумагу, оттягивая момент наступления переломных событий.
Аккуратно сложила листы в папку и встала. Сердце опять заныло, тишина в особняке давила, воздух казался тяжелым, пыльным. После недолгих раздумий решила выбраться на прогулку.
Оделась, вышла к парадной лестнице, но тут хлопнула дверь, потянуло холодом, раздались голоса: вернулся хозяин. С ним были Кассиус и стряпчий Оглетон. Я отпрянула, надеясь остаться незамеченной, но не успела.
— Камилла! — властно произнес Джаспер, и его низкий голос гулко прокатился по холлу.
Я замерла, обреченно дожидаясь, когда хозяин поднимется быстрым шагом. Он встал на ступень ниже и крепко схватил меня за запястье, словно опасаясь, что я сбегу. Я содрогнулась: впервые за последние недели его прикосновение не принесло удовольствия.
Джаспер выглядел усталым, черты заострились, под глазами залегли тени. Я догадалась, что он провел остаток ночи бодрствуя, но взгляд его был твердым, веселым, немного беспокойным, как у человека, принявшего сложное решение.
— Попалась, наконец! — произнес он с облегчением. Горло вновь сжалось от невыносимой обиды.
Джаспер заметил мое пальто и сурово поинтересовался:
— Куда собралась? Неужели прямиком на вокзал?
— Всего лишь на прогулку, господин Дрейкорн, — пробормотала я, каменея.
— Отлично. Пойду с тобой. Нам нужно поговорить. Подожди здесь: передам Оглетону бумаги и вернусь.
Я кивнула, пряча глаза. Он вгляделся в мое лицо и тихо произнес:
— Знаю, я обидел тебя. Прости. Годы игры с Барензаром научили меня владеть собой, но когда дело касается тебя, все укрепления рушатся. Я был изумлен, растерян и оттого резок. Забыл, что ты мало знаешь обо мне и можешь сделать неправильные выводы. Я не умею находить верные слова, когда говорю с тобой.
— Пожалуйста, не стоит об этом, — испугалась я. Говорить о вчерашнем не хотелось, но неожиданное признание заставило смягчиться.
Джаспер наклонился, будто хотел коснуться губами моего виска. Я поспешно отвернулась.
Мимо прошли Кассиус и Оглетон. Стало неловко, что они видели нас в этот момент. Кассиус взглянул с веселым любопытством, и, кажется, подмигнул. Оглетон мазнул совершенно равнодушным взглядом.
Джаспер, наконец, отпустил руку и, наказав ждать, ушел. Поколебавшись, я решила ослушаться и выйти на крыльцо. Внезапно разболелась голова, остро захотелось оказаться на свежем воздухе.
Пикерн ждал у двери, заложив руки за спину. Под его проницательным взглядом я поежилась.
— Все в порядке, Камилла? — поинтересовался он, когда я приблизилась.
— В полном, господин Пикерн, — уверила я его, покривив душой.
Пикерн помолчал, затем озадачил неожиданным заявлением:
— У него непростая жизнь, Камилла. Он держится молодцом, но бывают минуты, когда он уязвим. Не мерь его обычной меркой и не принимай необдуманных решений.
Дворецкий произнес эту короткую речь строгим, дружелюбным тоном, каким обращался к дочери. Я растрогалась.
Ответить не успела, потому что в этот момент в входную дверь поскреблись. Затем последовали несколько отрывистых звонков, коротких и неуверенных, как будто звонящий был слеп и искал кнопку на ощупь.
Пикерн удивленно поднял бровь и взялся отпирать замок.
— Как поздно принесли почту. И, кажется, почтальон опять пьян, — сердито вынес он вердикт, — завтра же доложу об этом окружному почтмейстеру.
Воспользоваться смотровым устройством для обзора крыльца он не подумал, о чем, несомненно, пожалел секундой позже.
Я стояла в стороне и не сразу увидела того, кто находился за дверью, но в том, что гость был нежеланным и более того — ужасным, — не оставалось никаких сомнений.
Лицо Пикерна разом лишилось всех красок, глаза вылезли на лоб.
— Вы… что? — только и успел проговорить он. Отшатнулся от прохода, словно за дверью вместо привычной пустынной улицы оказалась огненная бездна, неуверенно попятился и застыл.
Вместе с порывом ледяного ветра в холл «Дома-у-Древа» ворвалась Крессида Крипе. Точнее, существо, которое раньше было Крессидой Крипе.
Нога в черном узконосом ботинке шагнула на мраморный пол, слепо ступила вторая, выворачиваясь под странным углом. Крессида чуть пошатнулась, но ее неведомой силой приподняло на пару дюймов над полом и протащило вперед. Носы черных ботинок безвольно скребли по мрамору. Теургесса остановилась перед ошалевшим Пикерном, цепко ухватила его за подбородок скрюченными пальцами, приподняла и оттолкнула. Казалось, несильно, но дворецкого отшвырнуло на несколько футов. С глухим стуком он рухнул у подножия лестницы. Что с ним произошло дальше, я не видела: Крессида в мгновение ока переместилась ко мне и опустила костлявые руки мне на плечи.
Инстинкт приказывал бежать, но ужас парализовал. Я уставилась в лицо Крессиде, машинально отмечая произошедшие в нем изменения.
Ее кипенно-белая кожа покрылась тонкими трещинами, из которых сочилась кровь. Глаза стали бездонными и неживыми, зрачок превратился в вертикальную алую щель. Часть волос выпала, среди жидких черных прядей расползлись бледные проплешины.
Крессида наклонила голову к плечу так, что нормальный человек свернул бы себе шею, по-собачьи клацнула зубами и заговорила. Ее губы еле шевелились, как у чревовещателя, но из судорожно сокращающегося горла доносились сразу несколько голосов.