– Привет, дорогая, это я, – проворковала Мелисса в трубку сотового телефона, а Чип меж тем прилег позади нее и принялся за дело. В одной руке она сжимала телефон, время от времени приговаривая: – Угу, угу… конечно-конечно… Да, мама, тебе тяжело… Ты совершенно права, это нелегко… Конечно-конечно… угу-угу… конечно… Ох, это уж чересчур! – воскликнула она, и ее голос сорвался как раз в тот миг, когда Чип слегка приподнялся, отвоевывая последние, сладостные четверть дюйма, прежде чем излиться в нее.
В понедельник и во вторник он диктовал Мелиссе курсовую по Кэрол Гиллиган,[16] которую сама Мелисса писать не могла, – очень уж злилась на Вендлу О'Фаллон. Аргументы Гиллиган с фотографической четкостью всплывали в мозгу, теоретические построения давались небывало легко, и Чип пришел в такой восторг, что начал тереться возбужденным членом о Мелиссины волосы, водил его головкой вверх-вниз по клавиатуре компьютера, пока на жидкокристаллический экран не брызнули сверкающие капельки.
– Дорогой, не кончай на мой компьютер! – сказала Мелисса.
Тогда он принялся тыкаться ей в щеки и уши, щекотал подмышки и наконец пригвоздил ее к двери в ванную комнату. Она приветствовала его все той же сочно-вишневой улыбкой.
Каждый вечер, четыре дня подряд, примерно в час ужина Мелисса извлекала из своей сумки еще две золотистые упаковки. В среду Чип повел ее в кино, где они просидели лишних полтора сеанса, уплатив всего лишь за один дневной фильм. Вернувшись в «Комфорт-Вэлли», они поужинали оладьями; Мелисса позвонила матери и говорила так долго, что Чип уснул, не приняв таблетки.
В День благодарения он очнулся в сером сумраке своего не приглушенного наркотиком «я». Лежа в постели и прислушиваясь к редким по случаю праздника автомобилям на шоссе №2, Чип никак не мог сообразить, что не так. Пристроившееся рядом тело внушало смутную тревогу. Ему хотелось повернуться на бок, уткнуться лицом в спину Мелиссы, но, может быть, он ей уже надоел? Как она вытерпела все его приставания, сколько можно лапать и трогать, толкаться и тыкать?! Он же использовал ее, словно кусок мяса!
Стыд и недовольство собой захлестнули Чипа мгновенно – так стремительно падают цены на охваченной паникой бирже. Его прямо-таки выбросило из постели. Натянув трусы, он прихватил с собой Мелиссину косметичку и заперся в ванной.
Одно-единственное жгучее желание обуревало Чипа – стереть, упразднить все, что он натворил. И тело его, каждая клеточка, точно знало, как унять это жгучее желание: нужно проглотить еще одну таблетку мексикана-А.
Чип тщательно обыскал косметичку. Кто бы мог подумать, что так быстро возникнет зависимость от наркотика, который даже не приносит удовольствия! Ведь накануне он и не вспоминал о пятой, последней дозе. Чип раскрывал тюбики с помадой, извлекал из розовых пластиковых оболочек двойные тампоны, тыкал заколкой для волос в баночку увлажняющего крема. Пусто.
С косметичкой в руках Чип вернулся в комнату, где было уже совсем светло, и шепотом окликнул Мелиссу. Не дождавшись ответа, он упал на колени и распотрошил холщовую дорожную сумку. Запустил пальцы в пустые чашечки бюстгальтеров. Помял свернутые мячиком носки. Проверил все потайные карманы и отделения сумки. Это новое надругательство над Мелиссой казалось особенно унизительным, все вокруг заволокло оранжевой пеленой стыда, ведь он словно бы ощупывал ее внутренние органы, чувствовал себя хирургом, который с гнусным сладострастием поглаживает юные легкие, обнажает почки, трогает идеально гладкую поджелудочную железу. Прелестные маленькие носочки, и мысль о носочках еще меньшего размера, которые Мелисса носила в недавнем детстве, и образ многообещающей, умненькой романтической студенточки, собирающей вещички, чтобы съездить на выходные с глубоко почитаемым ею профессором, – каждая мысль, каждая сентиментальная ассоциация подливала масла в огонь его стыда, возвращала воспоминание об отнюдь не смешной, примитивной и грубой комедии, что совершилась между ними. Потные подскоки, влажная пляска и тряска.
Стыд достиг точки кипения, мозги вот-вот взорвутся. И все же Чипу хватило терпения еще раз обыскать одежду Мелиссы, не сводя при этом бдительного взгляда со спящей возлюбленной. Лишь перебрав по второму кругу ее вещи, прощупав каждый шов, он пришел к выводу, что мексикан-А спрятан в наружном кармане сумки, надежно застегнутом на «молнию». Зубчик за зубчиком он осторожно раздвигал «молнию», скрежеща зубами от невыносимо пронзительного звука, и приоткрыл карман ровно настолько, чтобы в отверстие прошла рука (это проникновение вновь раздуло пламя воспоминаний; его огнем жгли все те вольности, которые он позволял себе по отношению к Мелиссе здесь, в номере 23, ненасытная похоть его рук, его пальцев – о, как он теперь мечтал никогда, никогда не прикасаться к ней!), и в этот миг на тумбочке возле кровати задребезжал сотовый телефон и девушка со стоном проснулась.
Выдернув руку из запретного места, Чип побежал в ванную и долго стоял под душем. Вернувшись, он застал Мелиссу уже одетой, она упаковывала сумку. Совершенно асексуальная, бесплотная в утреннем свете. Насвистывала веселую песенку.
– Дорогой, планы переменились, – сказала она. – Мой отец – он и в самом деле симпатяга – приезжает на денек в Уэстпорт. Я хочу повидаться с ним.
Если б и ему стыд был так же неведом, как ей! Но он не смел попросить у Мелиссы еще одну таблетку.
– А ужин? – спросил он.
– Прости. Но мне нужно ехать.
– Мало того что ты каждый день по два часа болтаешь с ними по телефону!..
– Чип, прости! Речь идет о моих ближайших друзьях.
Чипа передернуло от одного упоминания о Томе Пакетте, рокере-дилетанте, наследнике трастового фонда, который бросил семью ради любительницы роликов. За последние несколько дней он невзлюбил и Клэр, ведь она только и делала, что бесконечно изливала дочери душу по телефону, а та почему-то слушала.
– Отлично, – буркнул он. – Отвезу тебя в Уэстпорт.
Мелисса мотнула головой – волосы рассыпались.
– Милый, не сердись!
– Не хочешь в Кейп, не надо. Отвезу тебя в Уэстпорт.
– Ладно. Тогда одевайся.
– Только знаешь что: эта твоя «дружба» с родителями, право же, не вполне нормальна.
Мелисса будто не слышала. Стоя перед зеркалом, подкрасила ресницы. Потом взялась за помаду. Чип так и стоял посреди комнаты, прикрываясь полотенцем и чувствуя себя каким-то бородавчатым уродом. Мелисса вправе испытывать к нему отвращение. Тем не менее Чип хотел прояснить все до конца.
– Ты поняла, что я сказал?!
– Чип, милый, – она сжала накрашенные губы, – одевайся.
– Мелисса, дети не должны проводить все время с родителями. Родители не должны быть твоими «ближайшими друзьями». Необходим мятеж, бунт. Только так формируется личность.
– Может быть, так формировалась твоя личность, – возразила она, – но ты отнюдь не образец счастливого взросления.
Он принял это с улыбкой.
– Я себе нравлюсь, – продолжала Мелисса. – Про тебя такого не скажешь.
– И твои родители вполне довольны собой, – подхватил он. – Вся ваша семейка страшно довольна собой.
Впервые ему удалось по-настоящему обозлить ее.
– Да, я себе нравлюсь! – заявила она. – Что тут плохого?
Он не мог объяснить, что тут плохого. Не мог объяснить, чем плохи ее самодовольные родители, ее самоуверенность, и страсть к театральным жестам, и апология капитализма, и отсутствие друзей среди сверстников. Чувство, настигшее Чипа в последний день занятий – это он все запутал, с миром все в порядке, и каждый вправе быть в нем счастливым, а все проблемы исходят от него, только от него самого, – нахлынуло вновь, да с такой силой, что колени подогнулись, и он опустился на кровать.
– Как у нас с наркотиком? – спросил он.
– Кончился.
– Ладно.
– Было шесть таблеток, ты принял пять.
– Что?!
– Очень жаль, что я не отдала тебе все шесть.
– А ты что принимала?
– Адвил, милый. – Ласковое обращение в ее устах звучало уже откровенной насмешкой. – Болит?
– Я не просил тебя покупать наркотик, – огрызнулся он.
– Словами – нет.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Очень весело нам было бы без него!
Чип не стал допытываться дальше. Опасался услышать, что без мексикана-А он был бы никудышным, нервозным любовником. Да, конечно, именно таким он и был, но тешил себя надеждой, что Мелисса ничего не заметила. Новый стыд добавился к прежнему, а наркотика, чтобы заглушить его, больше не было. Чип опустил голову, закрыл лицо руками. Стыд погружался вглубь, ярость, вскипая, пузырьками поднималась вверх.
– Так ты отвезешь меня в Уэстпорт? – напомнила Мелисса.
Чип кивнул, но, должно быть, девушка не смотрела на него, потому что он услышал, как она листает телефонный справочник и говорит диспетчеру, что ей нужно такси до Нью-Лондона.
– Пансион «Комфорт-Вэлли», номер 23, – добавила она.
– Я отвезу тебя в Уэстпорт, – вслух произнес Чип.
– Не стоит, – откликнулась она, кладя трубку.
– Мелисса, отмени вызов. Я тебя отвезу.
Она раздвинула шторы, открыв вид на ограду, на прямые, как палки, клены и задний фасад завода по переработке вторсырья. С десяток снежинок потерянно порхали в воздухе. На востоке в разрыве туч проглядывало белое солнце. Чип поспешно оделся. Мелисса стояла к нему спиной. Если б не этот странный стыд, он бы подошел к окну, обнял ее, и она бы, наверно, повернулась к нему и все простила. Но собственные руки казались Чипу лапами хищника. Он боялся, что Мелисса в ужасе отпрянет, да и сам не был до конца уверен, что в темных глубинах души не жаждет наброситься на нее, жестоко наказать за то, что ей дано любить себя, а ему нет. Как же он ненавидел и как любил ее напевный голос, танцующую походку, безмятежное довольство собой! Она умела быть собой, а он нет. Чип сознавал, что погиб: она не нравилась ему, но расстаться с ней, потерять ее – полный кошмар.
Мелисса набрала другой номер.