– У нас была температура, – докладывает Гари, – у Чиппера еще и ухо болело.
Коричневые, пропитанные жиром мучные хлопья облепили железистые дольки печенки, точно ржавчина. И бекон, вернее, его скудные остатки, тоже окрасился в ржавый цвет.
Чиппер дрожит на пороге ванной. Если несчастье подкарауливает в конце дня, требуется время, чтобы оценить масштабы катастрофы. Иные горести имеют четкие контуры, с ними легко справиться. А иные – бесформенные, огромные, никак их не обойдешь. Гигантские, жуткие несчастья размером с целую планету. Ужасный ужин – как раз из таких.
– Как поездка? – по обязанности спросила Инид.
– Устал.
– Чиппер, милый, все уже за столом.
– Считаю до пяти, – предупредил Альфред.
– У нас бекон. Ты же любишь бекон, – пропела Инид. Наглая, циничная ложь, каждый день мать прибегала к десяткам подлых и никчемных уловок.
– Два, три, четыре, – отсчитывал Альфред.
Чиппер бегом устремился на свое место. Не хватало еще и порки.
– Бласлови эту пищу правь нас на служу те сделай нас мательны нужд других имя Исуса аминь, – пробормотал Гари.
Горка брюквенного пюре высилась на блюде, источая прозрачный желтоватый сок вроде плазмы или мозольной жидкости. Вареная свекольная ботва истекала медной зеленью. Сухая жаждущая корочка муки втягивала обе жидкости под печенку. Когда печенку отрывали от блюда, слышалось негромкое чмоканье. Промокшая нижняя корочка – омерзительно!
Чипперу представлялась жизнь девочки. Жить в холе и неге, носить фамилию Мейснер, играть в том доме и быть любимым, как девочка.
– Хочешь посмотреть, какую тюрьму я построил из палочек от мороженого? – предложил Гари.
– Тюрьму? Ну-ну, – отозвался Альфред. Предусмотрительный молодой человек не стал есть бекон в первую очередь, но и не допустил, чтобы он пропитался овощным соком. Предусмотрительный молодой человек эвакуировал бекон повыше, на край тарелки, и оставил его там в качестве стимула. Предусмотрительный молодой человек прожевал жареный лук – не слишком вкусно, но и не так плохо для разгона.
– Вчера у нас собиралась скаутская Стая, – сообщила Инид. – Гари, дорогой, мы посмотрим твою тюрьму после ужина.
– Он сделал электрический стул, – вставил Чиппер. – Для своей тюрьмы. Я тоже помогал.
– Да? Ну-ну.
– Мама получила несколько больших коробок с палочками, – продолжил Гари.
– От Стаи, – пояснила Инид. – Стае дают скидку.
Стая не вызывала у Альфреда особого уважения. Заправляли там папаши из тех, что «смотрят на жизнь просто», и мероприятия они спонсировали какие-то легкомысленные: выставки бальсовых самолетиков, или сосновых автомобилей, или бумажных поездов, где вместо вагончиков – прочитанные книги.
(Шопенгауэр: «Если тебе нужен надежный компас, чтобы выбрать путь в этом мире… приучи себя воспринимать этот мир как тюрьму, как своего рода исправительную колонию».)
– Гари, скажи еще раз, кто ты теперь, – попросил Чиппер (старший брат был в его глазах законодателем моды). – Ты – Волк?
– Еще одно достижение, и я стану Медведем.
– Но сейчас ты Волк?
– Волк, но по сути уже Медведь. Мне осталось только порулирование.
– Патрулирование, – поправила Инид. – Повтори: «Мне осталось только патрулирование».
– А не порулирование?
– Стив Дриблет сделал гильотину но она не работает, – продолжал Чиппер.
– Дриблет – Волк.
– Брент Персон сделал самолет, но он навернулся.
– Персон – Медведь.
– «Упал», милый, а не «навернулся».
– Гари, какая шутиха самая большая?
– М-80. А еще красная петарда.
– Вот бы раздобыть М-80, запихать в твою тюрьму и подорвать, а?
– Дружок, я не вижу, чтобы ты ел свою порцию, – сделал замечание Альфред.
Чиппер предался мечтам. Ужин перестал быть для него реальностью.
– Или семь М-80, – размахнулся он, – и подорвать все сразу или по очереди, здорово, а?
– Я бы поставил заряд в каждый угол и дополнительный запал, – подхватил Гари. – Соединил все заряды между собой и подорвал одновременно. Так лучше всего, верно, папа? Распределить заряды и поставить дополнительный запал, да, папа?
– Семь тысяч сто миллионов М-80! – крикнул Чиппер. – Бабах! Бабах! Бум!
– Чиппер, – умело переключила сына Инид, – расскажи папе, куда мы все вместе собираемся на той неделе.
– Стая идет в Музей транспорта, и я тоже пойду, – отрапортовал Чиппер.
– Инид! – скривился Альфред. – Зачем их туда вести?
– Беа сказала, детям будет там интересно.
Альфред недовольно покачал головой:
– Можно подумать, Беа Мейснер разбирается в поездах!
– Полезное мероприятие, – не сдавалась Инид. – Мальчики смогут посидеть в настоящем паровозе.
– Ничего у них нет, кроме дряхлого «Могаука» с «Нью-Йорк-Сентрал». И это отнюдь не раритет, а просто металлолом. Если мальчики хотят посмотреть настоящую железную дорогу…
– Поместить в электрический стул батарею и два электрода, – уточнил Гари.
– М-80!
– Нет, Чиппер, нужно включить ток, ток убьет приговоренного.
– А ток – это что?
– Ток появляется, если сунуть в лимон электроды из цинка и меди и соединить их.
О, этот прокисший мир! По утрам, глядя в зеркало, Альфред удивлялся, как молодо он выглядит. Иногда он заранее примерял к своему лицу гримасу страдающего геморроем учителя, угрюмую складку рта, свойственную жертвам артрита, но физически он все еще переживал пору расцвета, пору брожения, окисления жизни.
И есть еще радости – десерт, например. Ореховый пирог. Коричневая яблочная шарлотка. Хоть немного сладости в этом мире.
– Два локомотива и тормозной вагон! – настаивала Инид.
Реальность и истина остались в меньшинстве, мир стремится к своей погибели. Романтики вроде Инид не способны отличить подделку от подлинной вещи, низкокачественный, кое-как укомплектованный, рассчитанный на легкую прибыль «музей» от настоящей, честной железной дороги. Ему стало тошно.
– Нужно быть по меньшей мере Рыбой.
– Мальчики так этого ждут.
– Я бы мог стать Рыбой.
«Могаук», украшение нового музея, представлял собой как раз такой «романтический» символ. Железные дороги людям, видите ли, не угодили: променяли-де романтический паровоз на дизель. Люди ни хрена не смыслят в железных дорогах. Дизельный локомотив подвижнее, эффективнее, дешевле в эксплуатации. Люди ждут от железной дороги романтики, а потом возмущаются, если поезд едет слишком медленно. Таковы они все. Глупцы!
(Шопенгауэр: «Одно из худших проклятий нашей тюрьмы – сокамерники».)
Но ведь и сам Альфред скорбел об отошедшем в прошлое паровозе. Прекрасный железный конь! А музей, выставив «Могаук» на всеобщее обозрение, приглашает досужих зевак «смотреть на жизнь проще», сплясать на его могиле. Нечего горожанам рассуждать о железных конях! Разве они знали железного коня так близко, как Альфред? Разве влюбились в него раз и навсегда в глухом северо-западном уголке Канзаса, где рельсы были единственной связью с миром? И создатели музея, и посетители заслуживают презрения, потому что ничегошеньки не знают.
– Модель железной дороги занимает целый зал! – строптиво продолжала Инид.
И эти треклятые модели, треклятые хобби! Жена прекрасно знала, как он относится к дилетантам-коллекционерам, к их бессмысленным, не соответствующим реальности моделям.
– Целый зал? – недоверчиво переспросил Гари. – Большой?
– А здорово было бы поместить М-80 на… э… на… на модель железнодорожного моста? Бабах! Бум! Бум!
– Чиппер, ну-ка, принимайся за ужин. Живо! – распорядился Альфред.
– Большой-пребольшой, – отозвалась Инид. – Эта модель намного-намного-намного больше той, какую подарил тебе папа.
– Живо! – повторил Альфред. – Слышишь? Живо!
Две стороны квадратного стола счастливы, две несчастны. Гари рассказывает бессодержательную и веселую историю про одноклассника, у которого три белых кролика, а Чиппер и Альфред, две мрачные фигуры, сидят, уставившись в свои тарелки. Инид сбегала на кухню и принесла еще брюквы.
– Знаю, кто хочет добавки, и спрашивать не надо! – заявляет она, вернувшись.
Альфред бросает на жену предостерегающий взгляд. Ради мальчиков они условились никогда не упоминать о его отвращении к овощам и некоторым сортам мяса.
– Я возьму еще! – вызывается Гари.
У Чиппера ком стоит в горле, отчаяние перехватывает глотку, он ничего не может проглотить. Но при виде брата, радостно поглощающего вторую порцию ужасного ужина, начинает злиться на себя, ведь и он мог бы с такой же быстротой избавиться от ужина, покончить с неприятными обязанностями и вновь обрести свободу! Он даже берет вилку, подцепляет немного брюквенного пюре и подносит ко рту. Но брюква пахнет гнилыми зубами, она уже остыла, сделалась и внешне, и на ощупь как мокрое собачье дерьмо на улице в сырое утро. Кишки сводит, все тело передергивается, он с трудом подавляет рвотный позыв.
– Люблю брюкву! – Гари словно ничего не замечает.
– Я бы могла питаться одними овощами, – подхватывает Инид.
– Молока! – стонет Чиппер, задыхаясь.
– Ты просто зажми нос и жуй, если тебе не по вкусу, – советует Гари.
Альфред порциями отправляет еду в рот, быстро жует и механически глотает, повторяя про себя, что бывало и хуже.
– Чип, – предлагает он сыну. – Съешь понемногу от всего. Иначе не выйдешь из-за стола.
– Я хочу еще молока!
– Сперва доешь ужин. Ты понял?
– Молока!
– А можно ему нос зажать? – вступается Гари.
– Молока, пожалуйста!
– Ну все, хватит! – говорит Альфред.
Чиппер смолкает. Обводит взглядом тарелку, снова и снова, но он был непредусмотрителен, не оставил на тарелке ничего, кроме гадости. Поднеся стакан к губам, Чип пропускает в рот малюсенькую капельку молока, высовывая ей навстречу язык.
– Поставь стакан, Чип!
– Или пусть зажмет нос, но за это съест по два куска.
– Телефон. Гари, подойди!
– Что на десерт? – спросил Чиппер.
– У меня припасен прекрасный свежий ананас.